Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

написавший ее портрет в 1795 году. Она остановилась, скрестив руки; на устах скользит еле заметная улыбка, а большие темные глаза смотрят мечтательно и чуть-чуть грустно, и вся она точно прислушивается к какой-то отдаленной мелодии.

Урожденная Головина, княгиня Наталия Ивановна была супругой одного из первых вельмож той эпохи, князя Алексея Борисовича Куракина, впоследствии занимавшего должности генерал-прокурора, малороссийского генерал-губернатора и, уже при Александре I, министра внутренних дел. «Граф Эстерхази продолжает пребывание свое здесь иметь, – пишет князь Алексей Борисович осенью 1791 года своему брату, находящемуся за границей, – и, может быть, вы его еще найдете; в моем доме он как дома, и мы его все очень полюбили». «Мне весьма приятно знать, что граф Эстерхази так короток в твоем доме, – отвечает князь Александр Борисович, – он умен и любезен, был в коротком обществе дюшессы Полиньяковой и один из самых старых знакомых моих; в 1786 году, когда он был еще гусарским полковником, я был с ним всякий день вместе целую неделю в Касселе у двора покойного ландграфа. Спроси у него, помнит ли он еще о сем».

Н.И. Куракина. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

Эстерхази, несомненно, «о сем» помнил: он никогда не забывал знакомств, которые могли ему так или иначе пригодиться в будущем.

Неоднократно упоминается в переписке Эстерхази имя еще одной дамы, игравшей крупную роль в петербургском большом свете: это Елизавета Петровна Дивова, урожденная графиня Бутурлина, супруга сенатора Адриана Ивановича Дивова. Эстерхази, не желая злоупотреблять гостеприимством австрийского посла, приютившего его, как мы видели, на первых порах у себя, после нескольких неудачных поисков снял квартиру в доме Дивовых и часто проводил у них вечера. Ходили слухи, будто даже место сенатора Дивов получил благодаря протекции Эстерхази. Слухи эти, вероятно, не имевшие основания, свидетельствуют во всяком случае о том, как высоко расценивалось в петербургском обществе значение, коим пользовался французский эмигрант у русской императрицы, раз ему приписывалось участие в деле назначения на столь высокий пост.

Е.П. Дивова представляла собою совершенно иной тип русской женщины высшего общества, чем те две его представительницы, о которых мы только что говорили: это была светская львица в полном смысле этого слова: она любила блеск, шум, выезды, большие приемы. «Красивая женщина, весьма легких нравов, смелая, остроумная, интриганка» – так рисует ее один из современников. Она принадлежала к числу русских женщин, усвоивших себе все навыки, все вкусы французской салонной жизни и ловивших последнее слово парижской моды. Еще молодой девушкой, будучи фрейлиной императрицы, она подверглась Высочайшей немилости и была удалена от двора за весьма легкомысленные куплеты и карикатуры на Екатерину и ее фаворитов. Впоследствии все это было прощено и забыто. В девяностых годах XVIII века дом Дивовых был одним из самых модных домов столицы. «После театра, – пишет Эстерхази, – я поехал ужинать к г-же Дивовой (почему-то Эстерхази, живущий в доме Дивовых, упорно пишет эту фамилию в два слова, д'Ивов, считая первую букву дворянской пристaвкoй), где собралось пол-Петербурга. Дом очень красив и хорошо освещен. Играли во всевозможныя игры. В отдельной комнате шла адская игра: ставки были от пятисот и до тысячи рублей, но игроки соблюдали полнейшее хладнокровие. Вообще игра тут очень дорого обходится, – прибавляет расчетливый дипломат, – что меня побуждает вовсе не играть без крайней в том необходимости… тем более что все здесь очень хорошо играют, даже женщины».

Наряду с карточной игрой, любимым развлечением Е.П. Дивовой были любительские спектакли, которыми в то время в Петербурге увлекались не меньше, чем в Париже[31]. Труппа любителей, игравшая у Дивовых, пользовалась известностью. Эстерхази описывает один из этих спектаклей. Идет нашумевшая в Париже, довольно легковесная пьеска «Три султанши», сочинения Фавара, кумира парижских бульваров. Главную роль исполняет молодая графиня Пушкина «с таким приличием, что нужно думать, что либо она уж очень наивна, либо, наоборот, уж очень хорошо понимает, в чем дело», – замечает Эстерхази. Весь тон, вся атмосфера в доме Дивовых напоминает атмосферу парижских салонов. Французские эмигранты играют в этом доме настолько видную роль, что его называют «маленький Кобленц».

Но одни светские развлечения, светские игры не удовлетворяют хозяйку, ее честолюбие простирается дальше: она хочет попытать свои силы в интриге политического характера. Осенью 1792 года Дивовы поехали за границу. Сенатору и камергеру Дивову было поручено передать молодому шведскому королю Густаву IV поздравление государыни с восшествием на престол. В Петербурге, однако, шепотом передавали, будто, помимо официального поручения, возложенного на мужа, поездка эта преследовала и другую секретную цель, осуществление которой всецело зависело от дипломатического такта и умения его супруги. Она должна была привлечь в число сторонников России нескольких шведских сенаторов, до сих пор относившихся к нам особенно враждебно, и побудить самого молодого короля встать во главе заговора, направленного против его дяди-регента, герцога Седерманландского. Слухи эти представляются довольно малоправдоподобными, вероятно, все дело объясняется значительно проще; следует, однако, все же отметить, что пребывание г-жи Дивовой при стокгольмском дворе не прошло незамеченным и создало даже своего рода дипломатический инцидент. «Стакельберг (русский посланник в Швеции) будет здесь в начале мая, – пишет граф Ростопчин графу С. Воронцову. – Вам, может быть, известно, что причиной жалобы на регента была г-жа Дивова. Уверяют, что она метила на стокгольмское посольство для своего мужа и ввиду этой цели начала с того, что поссорила посланника с герцогом Зюдерманландским». «Она обладает талантом всем нравиться и пользуется большим кредитом при дворе», – отмечает в своих записках шведская придворная дама, г-жа Рюденшольд. Весь этот инцидент, какова бы ни была его подкладка, свидетельствует о том, что г-жа Дивова была женщиной незаурядной, которая обращала на себя внимание и вне привычных петербургских рамок.

Е.П. Дивова. Художник А. Графф

Эти несколько имен, на которых мы остановились и к которым можно было бы присоединить еще много других, показывают, насколько привлекательно было то общество, в котором вращался Эстерхази. Но не только отдельные личности были ярки и интересны, своеобразна была и вся обстановка петербургского большого света. Избалованный утонченным изяществом Версаля, привыкший к пышному церемониалу габсбургского двора, Эстерхази все же поражен великолепием петербургских дворцов, необычайной, незнакомой Европе широтой размаха екатерининских вельмож. Он отмечает особый характер этой роскоши, в которой по временам слышится какая-то своеобразная полуазиатская нотка: это громадное количество всякого рода прислуги, эти арапы, турки, карлики, – даже у такой по-европейски просвещенной любительницы искусства, как княгиня Куракина, имеется карлица ростом с восьмилетнего ребенка, – это обилие яств за столом, эти пиршества, где угощают сотни людей,