Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Нужно вспомнить, как малоподвижны были по большей части вельможи того времени, привыкшие передвигаться не иначе как в парадных каретах со слугами на запятках, чтобы оценить по достоинству всю необычайность такой прогулки пешком, да к тому же еще в незнакомом городе, на следующий день по приезде и в сопровождении одного лишь наемного лакея. Эта прогулка, и в особенности рассказ о ней в воспоминаниях Эстерхази, несомненно прибавляют яркую черточку к его характеристике.

Эстерхази, влюбленный в свою молодую жену, оставшуюся в Турне, сильно по ней скучал и писал ей чуть не ежедневно. По этим письмам, а также по его воспоминаниям мы можем следить за каждым его шагом при дворе Екатерины. Описание первого приема его у императрицы так наглядно рисует отношение ее к представителю эмигрантов и изобилует такими своеобразными подробностями, что мы приведем его почти полностью.

Ответ Зубова не заставил себя долго ждать. «Он ответил мне очень вежливо, – пишет Эстерхази, – что если я заеду к нему в четыре часа, то он меня повезет к императрице, которая примет меня в своем Эрмитаже – великолепном и громадном дворце, украшенном лучшими картинами, которые она собрала отовсюду, и где она велела построить галерею, во всем подобную Ватиканской, где лоджии Рафаэля были скопированы величайшими художниками. Едва успел я пройти семь или восемь зал, как я был введен в салон, где находилась императрица одна, без всяких орденов, одетая и причесанная весьма просто. Взяв от меня письмо, она пригласила меня сесть в кресло рядом с нею, и мы провели примерно час, разговаривая о делах. После этого она говорила со мной о моем дяде, который был здесь послом, о Венгрии, наконец, о разных других более или менее интересных вещах, но с такой благосклонностью, с такой простотой, что я чувствовал себя с нею столь же непринужденно, как когда я беседую с королевой. Она мне сказала, что у нее в 9 часов будет маленький спектакль с очень небольшим числом приглашенных и что она мне предлагает на нем присутствовать. Затем она призвала Зубова и, спросив меня, знаю ли я господ Кобенцля и де Сен-При, которые находятся здесь, послала пригласить их на спектакль, чтобы судить об их удивлении, когда они вдруг увидят меня среди приближенных российской императрицы, тогда как они и не подозревали, что я нахожусь в Петербурге.

П.А. Зубов. Художник И.Е. Эггинк

В промежутке времени она предложила показать мне свой Эрмитаж, и я никогда не видал столько художественных произведений, собранных вместе. Признаюсь, однако, что еще больше меня поражало то, что первое лицо, которое я видел в России, была императрица, что я сразу почувствовал себя с нею настолько непринужденно и что гений, столь обширный, государыня с столь великим характером, казалась в моих глазах женщиной чрезвычайно любезной, с умом приятным и величайшей простотой манер. Наконец, после по крайней мере часовой прогулки по этому дворцу, как будто бы по владениям частного лица, которое с особой любезностью пожелало бы показать мне свой дом, она остановилась в биллиардной, села между Зубовым и мною и послала за имперским послом, которого я хорошо знаю и который приходится нам родней, так как его мать урожденная Пальфи. Будучи близоруким и видя мой мундир и голубую ленту, он принял меня за г. де Сен-При; когда императрица сказала ему хорошенько посмотреть, кто стоит рядом с ним, тогда он меня узнал, и ты не можешь себе представить его изумление. Минуту спустя прибыл г. де Сен-При, который был не менее удивлен… Вскоре собрались остальные приглашенные. Три дамы, оба маленьких великих князя и человек двадцать мужчин, не больше, составляли все общество. Мы вошли в великолепный театральный зал; императрица села во втором ряду на стул, посадила возле себя графа Кобенцля по одну сторону, а меня по другую, старшего из своих внуков – перед собою налево, а г. де Сен-При – направо, Зубова – рядом со мною, а графа Брюса[28] – рядом с послом. Дамы сели в первом ряду, а прочие – как хотели, остальная зала была пустой. Давали „Щедрого человека“ и „Школу мужей“.

Во время первой пьесы императрица то и дело разговаривала весело и очаровательно то с одним, то с другим и много шутила насчет того, какое понятие я буду иметь об этикете и о с. – петербургском дворе… Вообще ты не можешь себе представить ее манеру и ее талант держать себя так, чтобы люди чувствовали себя непринужденно. Вторая пьеса, очень хорошо сыгранная, несколько больше привлекла наше внимание.

Старшему из великих князей четырнадцать лет, на вид ему можно дать шестнадцать, он прекрасен; второй менее красив, но полон выразительности и живости; императрица, по-видимому, любит их до безумия. После спектакля мы под руку провели дам до залы, где императрица поклонилась нам по-русски, склонившись как мужчина, или вернее, как монахиня, и удалилась во внутренние апартаменты.

Граф Кобенцль тогда отвез меня к графу Пушкину[29], занимающему первое место при великом князе, который предполагает уехать на три недели, чтобы узнать, могу ли я его видеть до его отъезда и передать ему имеющееся у меня для него письмо от графа д'Артуа. У него было несколько дам, которым посол меня представил; мой приезд и тот прием, которого я удостоился при дворе, послужили темой разговора. Посол затем потребовал, чтобы я со временем переселился к нему, и довез меня до моего помещения, где мы продолжали беседовать до полуночи.

Сегодня утром великий князь прислал мне сказать, что он примет меня в 10 часов, до своего отъезда; он пригласил меня в свой кабинет без всяких формальностей, посадил меня в кресло, и мы беседовали довольно долго. Затем он предложил мне пройти в другую комнату, куда он вошел минуту спустя вместе с великой княгиней, которая, по-моему, не изменилась со времени своего путешествия в Париж. Они оба говорили мне с сочувствием о грустном положении короля и Франции и затем отбыли в деревню.

В это время граф Кобенцль велел перенести к себе все мои вещи из гостиницы и предоставил мне прекрасное помещение, где поселился и мой майор, которым я очень доволен. После этого он повез меня делать визиты. Это значит, что мы скакали на шестерке лошадей по всем улицам Петербурга, отдавая карточки, ибо мы были приняты