Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

и званых, и случайно заехавших, все это делало петербургскую жизнь непохожей на жизнь других столиц. Самый Петербург, так широко раскинувшийся и тогда еще далеко не застроенный, приводит его в изумление. «Если когда-нибудь он будет закончен, – говорит Эстерхази, – это будет самый красивый город в мире».

Итак, внешняя обстановка складывалась для представителя принцев как нельзя более благоприятно. Многое интересовало и занимало Эстерхази; многое льстило его тщеславию. Но вместе с тем его крайне тяготила разлука с семьей, тяготило то, что его пребывание в России, куда он ехал лишь на две-три недели, все затягивается, и совершенно неизвестно, когда же наконец ему можно будет вернуться. Свыкнуться с Петербургом, невзирая на всю его прелесть, которой, как мы видели, он вполне отдавал должное, он все-таки не мог: «Эта страна ужасна для жительства ввиду ее климата и отдаленности, – пишет он своей жене, – а этот город требует невероятных расходов. Поэтому почти все, кто в нем живет, разоряются, они затем проводят два-три года в своих имениях, и все приходит снова в порядок». Кроме того, Эстерхази беспокоило то, что, несмотря на все сыпавшиеся на него знаки высочайшего внимания, несмотря на почет и радушие, которыми он был окружен, исполнение возложенного на него поручения до сих пор не принимало осязательных форм. Поручение это сводилось к следующему: 1) просить императрицу воздействовать на императора и на короля прусского, чтобы они ускорили сбор войск, предназначенных действовать против Франции, 2) исходатайствовать у нее согласие на посылку русского отряда для совместных действий с шведскими войсками на французском побережье и 3) просить ее о денежной помощи принцам.

В отношении этого последнего пункта миссия Эстерхази увенчалась успехом: Екатерина согласилась предоставить принцам новую субсидию, но в отношении первых двух пунктов дело не двигалось с места. То нужно было ожидать возвращения курьера, посланного императрицей к принцам, то получения известий о решениях, принятых императором. Принцы рассчитывали, что войска соберутся еще до наступления зимы и что к тому времени в их руках будут необходимые средства, полученные под гарантию, которая будто бы была им обещана в Пильнице. Между тем, на деле оказалось, что франкфуртские банкиры никаких распоряжений относительно гарантии не получили. Что же касается войск, то король прусский ссылался на то, что он ничего не может предпринять без предварительного соглашения с императором, а император ввиду полученных им через посредство Бретеля известий о намечающемся сближении между королем и Национальным собранием переменил свои намерения и склонялся в пользу разрешения французского вопроса не путем вооруженного вмешательства, а путем созвания конгресса заинтересованных держав.

При таком настроении участников Пильницкого свидания надежды принцев все более и более сосредоточивались на российской императрице и на короле шведском. «Только здесь и в Швеции можно еще найти твердость», – писал и Эстерхази. Поэтому принцы настаивали, чтобы он оставался на своем посту. 19 октября 1791 года между недавними врагами, Россией и Швецией, в замке Дротнинг-хольм был заключен союзный договор, по которому Россия между прочим обязалась уплачивать шведскому королю по 500 000 рублей в год «субсидных денег» с условием, что они будут употреблены для действий против французской революции. Эта субсидия имела целью, как сказано в мемории Государственного совета, «воздержать короля, что он не предастся в руки других держав, ибо без связи и денежной помощи он долго оставаться не может». Вскоре после этого Густав III сообщил петербургскому двору предположения о совместных военных действиях против Франции, к которым, по его мнению, следовало бы приступить весною.

Едва ли Екатерина в этот момент допускала мысль, что Россия весною примет активное участие в подобном выступлении; если она и подавала какие-либо надежды в этом отношении, то, вероятно, это было с ее стороны лишь шахматным ходом, обусловленным другими соображениями. Граф Ланжерон в своих записках утверждает, что в это время между Екатериной и Густавом действительно шли переговоры об экспедиции к берегам Нормандии. «Они хотели высадить в Нормандии, – пишет он, – 24 000 русских под начальством генерал-лейтенанта Палена и 12 000 шведов. Рыцарский Густав должен был командовать этим соединенным корпусом, имея при себе для руководства военными действиями французского генерала, маркиза де Булье, человека очень талантливого, весьма отважного, мужественного и вполне пригодного для подобной экспедиции». Мы уже знаем из приведенного выше письма Екатерины к принцу Нассау-Зигену, с какими сомнениями она подходила, к вопросу о подобной экспедиции; поэтому в словах Ланжерона следует скорее всего видеть лишь отголосок тех слухов, порожденных русско-шведским сближением, которые были распространены в это время даже в обычно хорошо осведомленных кругах. Во всяком случае, Екатерина не считала себя связанной какими-либо обещаниями и не допускала, чтобы на подобные обещания ссылались; об этом она весьма решительно высказалась в одном из своих писем Румянцеву. Что же касается самого Густава III, то она по-прежнему относилась к нему лично весьма отрицательно. «Новый союзник, – пишет она Гримму несколько дней спустя после подписания договора, – имеет бесстыдство просить моего согласия на то, чтобы приехать сюда показаться, но мы стараемся отклонить это всеми возможными способами. Как вы хотите, чтобы я доверила ему войска: он не умеет ими управлять».

Густав III. Художник Л. Паш Младший

В Кобленце, разумеется, не знали да и не хотели знать всей подкладки событий; там видели только одно, что русская императрица, столь благосклонно относящаяся к принцам, заключила с шведским королем, этим паладином королевской власти, союз, явно направленный против революционной Франции, и этого было достаточно, чтобы подогреть надежды эмиграции.

Узнав о поддержке, оказанной принцам императрицею, и о высказанном ею сочувствии их начинаниям, эмигранты, собравшиеся в Кобленце, обратились к ней с благодарственным письмом. В этом письме, покрытом несколькими сотнями подписей, они высказывали свои упования, что Екатерина «вернет дворянству его прежний блеск, религии – ее алтари, Людовику – свободу, королевской власти – ее права, Франции – порядок и счастье, а всему миру, угрожаемому всеобщим разрушением, – мир и спокойствие». Письмо это 9 октября было читано в Государственном совете. Государыня сама набросала черновик ответа, обращенного к маршалу, герцогу де Брольи. «Обращаюсь к вам, – пишет Екатерина, – чтобы передать французскому дворянству, изгнанному из отечества, но верному своему монарху, своему королю, своему государю, выражение моей благодарности за те чувства, которые это дворянство мне высказало в письме от 28 сентября. Я только исполнила свой долг, вступившись за права королей. Дело королей есть дело дворянства. Не будет дворянства, не будет и монарха».

Подобное кобленцскому письмо вскоре пришло и из Турина. «Вице-канцлер предъявил Совету, – значится