Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

двигаться вперед. Единственную партию, которая могла бы это сделать, партию принцев, хотят отставить назад. Почему? С ними поступают фальшиво, как, впрочем, и со всеми другими, потому что этот Бретель всегда от всего сердца ненавидел Россию, и вашу покорную слугу больше, чем кого бы то ни было на свете». Екатерина в данном случае чувствовала себя как бы обиженной за принцев, которых она взяла под свое особое покровительство. Что же касается короля и королевы, то конечно их образ действий давал достаточно поводов для обвинения в непоследовательности, но нельзя было забывать и того, что эта непоследовательность являлась в значительной мере результатом тех жестоких условий, в которые они были поставлены, а этого-то именно ни Екатерина, ни принцы не хотели принять в соображение.

Луи Огюст Ле Тоннелье, барон де Бретейль, барон де Прейи. Художник Ф.Г. Менажо

Хотя в настоящее время Бомбель и Эстерхази принадлежали к двум разным лагерям, Бомбель все же в силу старых приятельских отношений обратился к Эстерхази с тем, чтобы он помог ему на первых порах в чужой обстановке, прося, однако, не задавать ему никаких вопросов относительно цели его приезда. «Я это ему обещал, – пишет Эстерхази, – но, когда я узнал, что он приехал без ведома принцев, я отказался его представить кому бы то ни было в обществе под предлогом, что, не имея официального звания, я должен предоставить это другим, в действительности же – чтобы выждать распоряжения принцев относительно того, как мне держаться по отношению к лицу, которое прибыло, для того чтобы им помешать и устранить их от дел».

Не встречая достаточной поддержки со стороны Эстерхази, Бомбель обратился к содействию недавно вернувшегося в Россию принца Нассау-Зигена, но и это не помогло делу; положение его при дворе оставалось столь же неопределенным. Тем не менее он пробыл в Петербурге еще некоторое время. Одновременное пребывание здесь двух представителей французских роялистов не могло не вызывать некоторого недоумения среди посвященных. Впрочем, таких было немного, большинство же не знало, что Бомбель приехал со специальной миссией, и смотрело на него просто как на одного из «знатных иностранцев», нередко появлявшихся в это время в Петербурге. «Бомбель часто меня навещает, – пишет Эстерхази своей жене, – это очень порядочный и крайне любезный человек, но мне кажется, что здесь находят, что он слишком много говорит, и, хотя его везде хорошо принимают, его нигде особенно не чествуют».

Во всяком случае в политическом отношении миссия маркиза де Бомбеля не только не увенчалась успехом, но, наоборот, привела к самым нежелательным последствиям. На императрицу, как справедливо отмечает Эстерхази, она произвела самое неблагоприятное впечатление, наглядно показав всю глубину розни между Кобленцем и Тюильри.

Несмотря на убедительную просьбу Марии-Антуанетты сохранить все дело в тайне, Екатерина сочла возможным сообщить о приезде Бомбеля и о возложенном на него поручении принцу Нассау-Зигену и графу Н.П. Румянцеву. Через них об этом дошло до сведения принцев. Можно себе представить, какое впечатление произвело на них это известие, полученное тем более как раз в то время, когда король через посредство маршала де Кастри делал попытку установить, казалось бы, более доверчивые отношения со своими братьями. В письмах на имя Марии-Антуанетты и принцессы Елизаветы принцы изливали всю горечь своей обиды. Уверяя короля в своей неизменной преданности и сваливая всю вину на Бретеля, они писали, что «они предают вечной ненависти это чудовище, которое постоянно обманывало и короля и их самих», и «с почтительной твердостью» заявляли, что «никогда не будут иметь никаких сношений с человеком столь подлым и бесчестным». Это писалось про того самого Бретеля, который, будучи облечен полным доверием Людовика XVI, должен был, по его мысли, служить единственной передаточной инстанцией между ним и принцами. Таким образом, злополучная посылка Бомбеля в Россию в корне подорвала возможность какого-либо сближения и лишь усилила раздор в королевской семье.

Принцы поспешили также написать Екатерине, чтобы «заранее опорочить все то, что сможет сказать или сделать г. де Бомбель», и удостоверить, что «единственным виновником является барон (де Бретель) и что король не замедлит отказаться от всего, что было сделано без его одобрения этим вероломным министром». Вместе с тем они просили императрицу «утешить графа Эстерхази, удвоив к нему свою благосклонность, ввиду того что он не мог не быть весьма чувствительно затронут этим происшествием».

Эстерхази вначале, когда он в точности еще не знал, какие инструкции даны Бомбелю, предполагал, что последний останется в Петербурге на продолжительное время в качестве негласного представителя короля. В таком случае его личное дальнейшее пребывание при дворе Екатерины становилось уже неудобным, и он имел в виду просить принцев, чтобы они его отозвали, надеясь, что таким образом ему, наконец, можно будет вернуться к своей семье. Теперь ему с грустью пришлось убедиться, что эти мечты являются совершенно неосуществимыми и что его разлука с семьей грозит затянуться на неопределенный и, вероятно, весьма долгий срок. Принцы умоляли его не уезжать из России, да он и сам видел, что в настоящее время ему невозможно покинуть свой пост.

Приходилось утешаться тем, что здесь он со всех сторон видит самое лучшее к себе отношение и что то дело, которому он служит, дело принцев-эмигрантов, пользуется, как ему казалось, в Петербурге общим сочувствием. «Если что-либо могло бы вознаградить меня за то, что я нахожусь не с тобою и детьми, то ничто не могло бы более способствовать этому, чем прием, который мне здесь оказывают, – пишет Эстерхази своей жене. – Все общество, которое я вижу, начиная с государыни, отлично расположено в пользу нашего дела».

В общем, петербургский придворный круг, несомненно, очень радушно встречал французских эмигрантов. Они являлись представителями утонченной французской культуры, носителями традиций версальского двора, они славились вежливостью нравов и образованностью ума. Кроме того, со многими из них кое-кого из русской знати связывали старые воспоминания либо по Парижу, либо по встречам во время походов. И, конечно, в борьбе между роялистами и революцией симпатии нашего придворного общества в большинстве случаев были на стороне первых.

Но при всем том нельзя не отметить, что уже и в то время, совершенно не говоря о кружках, в большей или меньшей степени зараженных «вольномыслием», именно среди высшего общества имелись также лица, несомненно весьма патриотически настроенные и отнюдь не подверженные влиянию новых либеральных идей, которые, однако, совершенно не разделяли общего увлечения и, наоборот, неодобрительно смотрели на помощь, так щедро предоставляемую эмигрантам, опасаясь, как бы Россия не оказалась втянутой во