Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

одобряют. Я поражен той сенсацией, какую произвело мое дело в здешнем обществе». «Я имею основание думать, – пишет он в другом донесении, – что большинство министров в глубине души не одобряют настойчивости, с которой нас преследуют как раз в тот момент, когда нация высказывает больше всего мудрости и умеренности. Разговоры, которые я имел с ними, и в частности с г. Морковым, не позволяют мне в этом сомневаться. Но термометр страстей императрицы поднялся так высоко, что она не может и помышлять вернуть его к нормальному уровню». Из числа дипломатов имперский посол граф Кобенцль и посланники английский, шведский, сардинский, баварский и голландский заняли явно недружелюбную позицию по отношению к французскому поверенному в делах, тогда как посланники испанский, прусский, датский, польский и саксонский, наоборот, открыто выражали ему свое сочувствие. В частности, польский посланник Деболи уверял Жене, что польский король Станислав-Август Понятовский, по-видимому, в расчете на то, что разрыв Франции с Россией неминуемо должен повлечь за собою сближение ее с Польшей, питает самые горячие надежды на восстановление старинных уз, связывавших в былое время Францию с Речью Посполитою. Так, в зависимости от тех или иных политических интересов различных государств, определялось отношение их представителей к данному вопросу.

Весьма показательно, что и среди петербургского общества имелись лица, не скрывавшие, что в этом конфликте симпатии их находятся на стороне представителя Франции. Это, по-видимому, поразило и самого Жене. «Я думал, что этот народ рабов не посмеет даже бросить взгляда на человека, которого двор считает демократом только потому, что он осмелился мужественно защищать интересы своего отечества и своего короля. Но я ошибался: лица, которых я не знал, кланяются мне и при встречах усердно со мною разговаривают; лица, у которых я бывал, настаивают на том, чтобы я их посещал, и многие молодые офицеры гвардии приехали ко мне расписаться. Я очень ценю эти знаки уважения, приоткрывающие передо мною будущие страницы русской истории, но я их отклоняю, отлично зная, что двор не одобряет тех проявлений внимания, которые мне оказывают». Несколько раз возвращается Жене в своей переписке к тому сочувствию, которое ему выражает гвардейская молодежь. В этих проявлениях, несомненно, сказывалось влияние тех оппозиционных и либеральных веяний, которые уже тогда распространялись в некоторых кружках нашего офицерства, тех кружках, из которых впоследствии вышли участники заговора 1 марта 1801 года, мечтавшие об ограничении самодержавной власти.

Интересно отметить также то, что Жене говорит о наследнике престола, в особенности если сопоставить это с милостивым расположением, проявляемым цесаревичем Павлом Петровичем по отношению к представителю эмигрантов, графу Эстерхази. «Великий князь, – пишет Жене, – который будет, я вам это предсказываю, самым беспокойным из всех тиранов, велел предупредить нескольких дам, дружба которых составляла мое утешение, чтобы они перестали со мною видеться. Он имел неосторожность заявить перед толпою придворных, которые его ненавидят, что настоящий момент является решающим для всех государей и что, если они не сговорятся между собою, чтобы изгнать из своих владений всех французов, которые подчинятся новым заколам, изданным Национальным собранием, он не отвечает за то, что через два года вся Европа не будет перевернута вверх дном».

При подобных условиях Жене решил преимущественно сидеть дома, ограничиваясь посещением только кое-кого из иностранцев.

Хотя при дворе французского поверенного в делах и считали, как он говорит, «демократом», но его конституционные взгляды не мешали ему оставаться в высшей степени лояльным по отношению к королю. «Чем более мы преданы конституции, установленной Национальным собранием, – пишет он 6 сентября 1791 г., – тем более нужно проявлять уважения к королевской власти, являющейся ее главным двигателем. Следуя этому вкорененному во мне принципу, я отправился вчера, в день Св. Людовика по греческому календарю, в католическую церковь, чтобы вознести мои молитвы к небу по случаю тезоименитства Его Величества». Жене имел основание ожидать, что в церкви в этот день соберутся все наиболее видные из находящихся в Петербурге эмигрантов, и мог опасаться, что появление представителя конституционной Франции будет встречено не очень дружелюбно этими непримиримыми поборниками старого режима. Каково же было его изумление, когда храм оказался совершенно пустым: никто из защитников престола и алтаря не счел нужным почтить короля и приехать в день его именин на богослужение. Этот факт, сам по себе незначительный, заслуживает, однако, быть отмеченным, тем более что он является не единичным; он лишний раз свидетельствует о том, что в глазах убежденных роялистов того времени самая личность короля, в особенности после того как он пошел на известные уступки Национальному собранию, совершенно отошла на задний план; для них важны были только принцип абсолютной королевской власти и восстановление старых порядков.

Но возвратимся к донесениям Жене. Под впечатлением волнений, переживаемых Францией, мысли Жене обращаются к вопросу о том, насколько можно считать прочным установленный в России государственный порядок и какие внутренние потрясения могут ему угрожать. Жене и раньше интересовался этим вопросом, занимающим вообще довольно значительное место в его донесениях, но взгляды его в этом отношении с течением времени значительно меняются. Вначале, еще в 1789 году, он сообщает в Париж о «мудрых предосторожностях», принимаемым русским правительством для того, чтобы предотвратить проникновение в Россию «брожения, огорчающего Францию и вызывающего в ней жестокие потрясения». «В публичных ведомостях, – пишет он 3 ноября 1789 г., – помещают лишь краткие заметки о наших внутренних делах; в общественных местах заставляют строго соблюдать запрещение говорить о политике; недавно в исправительном заведении наказали французского адвоката, который хотел декламировать на эти темы; установили наблюдение за другими личностями нашей национальности, которые, несмотря на мои предупреждения, имели глупость выказывать непочтение к правительству; наконец, окружают лестью и заботами гвардию, которая столь часто располагала престолом. Императрица на днях с большой торжественностью выехала навстречу полкам, возвращавшимся из Финляндии. Она сама распределяла награды и раздавала медали всем солдатам; она велела дать им водки и произвела нескольких младших офицеров в следующий чин. Эти осторожные меры рассчитаны столько же на поддержание верховной власти, сколько и на благо государства. Если русские крестьяне, не обладающие никакой собственностью и находящиеся все в положении рабов, когда-либо сломают свои цепи, их первым движением будет перерезать дворянство, в руках которого находятся все земли, и эта столь цветущая страна будет вновь погружена в самое ужасное варварство. Несколько просвещенных лиц не скрыли от меня того беспокойства, которое в них вызывает продолжение войны[40]. Народ громко жалуется на суровость постоянных рекрутских наборов, на высокие цены всех товаров и на дороговизну хлеба. При таких условиях достаточно искры, чтобы вызвать всеобщее возмущение».

Через два года