Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

свое мнение. Обвинения были направлены, главным образом, против якобинцев, которые имели основание считать покойного императора своим главным врагом; называли также и франкмасонов, как тайных руководителей всего революционного движения. С другой стороны, как ни странно, виновниками его кончины считали эмигрантов, видевших в нем препятствие к быстрому осуществлению их воинственных планов и прозвавших его Agamemnon Cunctator. Все эти обвинения были совершенно беспочвенны: смерть императора не была насильственной, он умер от принятого им для прекращения боли слишком сильного наркотического средства, которого не вынес его истощенный излишествами организм.

Леопольд II. Неизвестный художник

Густав III был смертельно ранен во время маскарада выстрелом из пистолета. Убийцей же был некий Анкорстром, бывший гвардейский офицер, один из заговорщиков, решивших отмстить королю за произведенный им государственный переворот, которым он ограничил права дворянства. Заговорщики все принадлежали к числу аристократических семейств, желавших возвращения к старому сословному строю. Таким образом, причины убийства были, казалось бы, совершенно ясны. Тем не менее и в данном событии хотели видеть таинственную руку всесильного Ордена франкмасонов и старались проследить какие-то нити, связывающие заговорщиков с Якобинским клубом. Говорили, что это только начало осуществления ужасного плана и что опасность угрожает жизни чуть ли не всех коронованных особ.

В Петербурге вести о кончине Леопольда II и Густава III произвели самое тяжелое впечатление. Императрица, по словам ее письма к Гримму, была совершенно ошеломлена. «Здесь только и говорят, что о смерти императора, – сообщает Эстерхази своей жене. – Это известие спутало все предположения, и теперь можно лишь гадать о предстоящих событиях… В тот момент, когда все, казалось, принимало более благоприятный оборот, смерть императора и убийство шведского короля во всяком случае вызовут сильную задержку в военных действиях, а между тем время проходит». Опасения Эстерхази в этом отношении вполне оправдались: кончина Густава III положила конец всем предположениям о посылке русско-шведской экспедиции к берегам Франции. Новый правитель Швеции, герцог Седерманландский, управлявший страной в качестве регента в малолетство своего племянника Густава IV, придал шведской политике совершенно иное направление, исключавшее возможность совместных действий с Россией против Франции.

Эстерхази, подобно многим другим, был убежден, что виновниками смерти как императора, так и короля шведского являются якобинцы. Подобные слухи еще более обострили в России неприязненные чувства по отношению к французам и не остались без влияния и на положение Жене. «Специально разосланные лица, – доносит он министру иностранных дел 20 апреля 1792 г., – распространяют по городу и в особенности среди народа слух, будто французы причастны к убийству Густава III. Они говорят также, что друзья конституции, собравшись в Якобинском клубе, прислали сюда трех заговорщиков, чтобы отравить императрицу. Наши эмигранты поддерживают эту гнусную ложь, и их бессильная злоба придала этой клевете вид истины, вследствие чего на границе, как слышно, арестовали нескольких французов: только одному повару из немцев поручено готовить кушанье для императрицы, а у меня имеют намерение произвести обыск и подвергнуть меня другим насилиям. Несколько человек об этом осведомлено, и следствием этих нелепостей явилось то, что те, которые меня к себе приглашали, более не смеют меня видеть. Таково мое положение и то состояние, в котором находятся наши дела в России…» «Перо мое отказывается передать те клеветы, которые распространяют против нас, – пишет он в другом донесении, – нас обвиняют в смерти императора, на нас хотят взвалить вину за убийство короля шведского; наконец, нам приписывают ужасный замысел убить Екатерину II. Предупреждение об этом было дано императрице из Берлина, и на основании этого доноса арестовали на границе трех французов, которые в настоящее время заключены в крепость в Петербурге и единственная вина которых состоит в том, что они вели нескромные разговоры в кофейне. Мой дом окружен шпионами, они всюду за мною следуют».

О мерах предосторожности против возможных покушений упоминает и Храповицкий. «Дан 9 апреля секретный указ здешнему губернатору, – отмечает он, – чтобы искать француза, проехавшего через Кенигсберг 22 марта нашего стиля с злым умыслом на здравие ее величества. Взяты предосторожности на границе и в городе. Даны указы, чтобы строго смотреть за приезжающими в Царское Село и Софию, а наипаче за иностранцами».

Понятно, что приближенные Екатерины были встревожены слухами о готовящемся на нее покушении, но сама она относилась к подобным слухам весьма хладнокровно, как бы щеголяя своим пренебрежением к опасности. 14 апреля она писала Гримму: «Послушайте, якобинцы повсюду публикуют, что они меня убьют и что с этой целью они послали трех или четырех человек, приметы которых мне сообщают со всех сторон. Я думаю, что, если бы они действительно имели подобное намерение, они не стали бы распространять слух об этом, чтобы он до меня дошел. В Варшаве Маззей держал пари, что 3 мая я уже не буду в живых, и говорят, что мэр (Парижа) Петион уверял, что 1 июня меня больше не будет на этом свете. Я по совести считаю себя обязанной писать вам в эти числа, чтобы вы знали, что я еще жива. Как только я смогу, я велю выпороть этих негодяев, чтобы научить их разговаривать».

Не будучи более признаваем в качестве официального представителя Франции, Жене не имел возможности выполнять те поручения, которые от времени до времени возлагало на него французское правительство. В начале 1792 года он получил из Парижа экземпляр речи, произнесенной королем 14 декабря 1791 года, в которой он заявлял, что обратился к курфюрсту Трирскому и другим германским принцам, «покровительствующим эмигрантам, с требованием распустить не позже 15 января те вооруженные сборища, которые образовались на подвластных им территориях». Законодательное собрание постановило разослать по экземпляру этой речи французским представителям за границей, с тем чтобы они передали таковой тем правительствам, при которых они аккредитованы. Сообщая Жене об этом поручении, министр иностранных дел добавлял от себя, что он вполне понимает, насколько при современном положении вещей в России исполнение его является затруднительным, и советовал поэтому не настаивать, чтобы не подвергаться напрасным оскорблениям. Он считал возможным ограничиться пока хотя бы исходатайствованием паспорта на обратный выезд из России для французского курьера, привезшего депеши из Парижа. Но и для этого нужно было снестись с кем-нибудь из высших чинов Коллегии иностранных дел, а между тем во всяких сношениях французскому поверенному в делах упорно отказывали. Жене послал одного из служащих посольства, г. Муасоннье, к вице-канцлеру узнать, когда он мог бы к нему явиться, чтобы вручить ему письмо короля с экземпляром его речи, а в случае отказа испросить разрешение отправить курьера в Париж. Результаты этой