Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

местное население само по себе отнюдь не желало бы нарушать добрых отношений. Нужно было считаться и с тем обстоятельством, что французские революционные учения находили чрезвычайно благоприятную почву в прирейнских областях. «Демократический дух все более и более распространялся в Германии, – пишет супруга одного из французских дипломатов, – кажется, что каждое государство считает за честь не принимать более ни одного французского эмигранта».

Курфюрсту Трирскому, напуганному как угрозами французского посланника, так и неудовольствием своих собственных подданных, не оставалось ничего другого, как подчиниться требованиям французского правительства. Не возражая против дальнейшего пребывания в Кобленце самих принцев, его племянников, он приказал, однако, чтобы они немедленно разоружились и распустили находящиеся на его территории воинские части. Таким образом, дальнейшее пребывание в Трирской области становилось для французских эмигрантов невозможным. Наступали тяжелые времена. Среди зимы им приходилось покидать те места, где им только что удалось сколько-нибудь сносно устроиться, и со всеми своими семьями, со всем своим имуществом отправляться в путь искать другого пристанища. Местное население настроено было по большей части недружелюбно, сродства у эмигрантов быстро таяли, никакого определенного плана ни у кого не было, никуда их не хотели пускать, подчас трудно было добиться разрешения на ночлег в каком-нибудь городе. «С Бурбонами и с французскими дворянами обращаются, как со странствующими жидами», – пишет Калонн. Принцы ходатайствовали и перед императором, и перед королем прусским о предоставлении им какой-либо территории, где их отряды могли бы найти временное убежище, но ответы получались неопределенные. Между тем окончательно распустить только что созданные воинские части принцы тогда еще не решались; части не желали расходиться, а хотели по возможности сохранить свою воинскую организацию. Всех поддерживала надежда на близкое начало военных действий, в которых они призваны будут играть крупную роль, и с приближением весны эти надежды все усиливались.

Если таково было положение так называемой армии принцев, то не менее плачевно было и положение армии герцога Конде. Еще в декабре 1791 года ему было предъявлено требование покинуть Вормс и вывести свои отряды из пределов Майнцского курфюршества. Кардинал де Воган предложил ему поселиться, вместе со всем войском, в своих владениях, в местечке Эттенгейме, на верхнем течении Рейна. На этом переходе от Вормса до Эттенгейма среди зимней распутицы его отряды жестоко пострадали и от голода, и от холода, и от враждебного отношения местного населения. Пребывание в Эттенгейме продолжалось, однако, недолго. Граф д'Артуа настоятельно требовал, чтобы войско Конде сосредоточилось ближе к Кобленцу. Повинуясь этому приказу, Конде вновь выступил в поход обратно, вниз по Рейну. На этот раз он получил разрешение остановиться в маленьком городе Бингене-на-Рейне, неподалеку от Майнца.

Эмигрантов, не принадлежащих к воинским частям, также стали изгонять. В городах и местечках, где имелись более или менее значительные скопления эмигрантов, власти с барабанным боем извещали местных жителей, что они должны в кратчайший срок выселить этих незваных гостей. Но так как никто им определенно не говорил, куда им следует направляться, то все сводилось к бесцельному и беспорядочному передвижению с места на место, в котором эмигранты зря растрачивали силы и средства и теряли последние остатки своего имущества.

В эти критические дни, не находя ни в ком поддержки, принцы решаются вновь прибегнуть к российской императрице, давшей им уже столько доказательств своего расположенья. На принца Нассау-Зигена, отправляющегося в Петербург, возлагается поручение просить как о новой денежной помощи, так и о заступничестве перед императором.

Между тем число эмигрантов в Прирейнских областях, несмотря на меры, принимаемые к их удалению, не только не уменьшалось, но, наоборот, увеличивалось. Оно возрастало как вследствие притока эмигрантов из Австрийских Нидерландов, где все эмигрантские отряды были распущены по распоряжению императора, так и вследствие прибытия новых беженцев из Франции. Это были по большей части офицеры, которым угрожала постоянная опасность со стороны разнузданных, не признающих никакой дисциплины солдат, и к которым отношение властей становилось все более и более подозрительным, по мере того как сгущалась политическая атмосфера и разгорались партийные страсти.

В это время произошло событие, сразу коренным образом изменившее все положение. 20 апреля Франция объявила войну Австрии[44]. Ввиду заключенного между Австрией и Пруссией союза ясно было, что и Пруссия примет участие в военных действиях. Таким образом, Франция вызвала против себя мощную коалицию обеих германских держав. Среди эмигрантов известие было встречено с восторгом. Никто не сомневался в быстрой и легкой победе над революционерами; казалось, что дни изгнания приходят к концу. Уныние сменилось самыми радужными надеждами. Отношение к эмигрантам также стало совершенно иным: теперь на них не смотрели уже как на обузу, в них видели будущих союзников. Разрозненные части вновь объединились, снова начались учения и маневры, и местные власти против того не возражали. Близ Кобленца состоялось торжественное освящение знамен одного из эмигрантских отрядов, выстроившегося в полной парадной форме при звуке полковых труб. «Эти последние дни были отмечены проявлением самой шумной радости, – доносит французский представитель в Кобленце, – в гостиницах, в частных домах, в кафе, в харчевнях, всюду французы устраивают балы… в Кобленце эмигранты снова являются господами положения».

Итак, война была объявлена: ее желали жирондисты, ее приветствовали эмигранты, Екатерина, со своей стороны, была довольна; но взгляды на цели этой войны, а в связи с этим и на ту роль, которую должны были в ней играть эмигранты, у участников этих событий совершенно расходились. Людовик XVI и Мария-Антуанетта, сознавая опасности, которыми война угрожает династии, все же надеялись, что, будучи непродолжительной и некровопролитной, она закончится мирным конгрессом, на котором король явится единственным законным и признанным державами представителем нации. Это вновь возвысило бы авторитет королевской власти и дало бы королю возможность восстановить во Франции тот строй, который он признает соответствующим ее нуждам. Но для этого прежде всего нужно избежать всего того, что сделало бы подобный мир неприемлемым для французов, всего того, что придало бы предстоящему столкновению характер братоубийственной войны, что могло бы помешать в будущем примирению между французами, оставшимися на родине, и представителями старого строя, выехавшими за границу. А потому необходимо, чтобы эмигранты совершенно устранились от участия в военных действиях. Французский морской министр де Мотвиль писал из Парижа маршалу де Кастри, уполномоченному принцев, с которым он находился в тайных сношениях: «Здесь все благоразумные люди, а король в особенности, больше всего опасаются, как бы эмигранты не стали играть какую бы то ни было роль в несчастной войне, в которую мы были вовлечены. Я не сомневаюсь, что вы, подобно мне, сделаете все от вас зависящее, чтобы побудить тех,