Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

вижу из мемории, которую прислали мне принцы, и из писем, которые вы получили, что они более богаты надеждами, чем в действительности, и что их армия на бумаге – это как раз та самая, списки которой мне уже велел передать шведский король и численность каковой, по его словам, достигает 120 000 человек. Я хотела бы, чтобы они на деле имели хотя бы треть этого количества, и эта треть могла бы быть достаточной для завоевания Французского королевства, если бы только войска были таковы, как им надлежит быть, чтобы преуспевать… Если ожидать, пока объединятся все державы, которые совещаются, то ждать придется, я боюсь, очень долго… Мне кажется, что морская экспедиция, которую шведский король предполагает отправить этой осенью, сопряжена с большими неудобствами; вы знаете Балтийское море, и вам известно, насколько сентябрь месяц является подходящим временем для подобного рода экспедиций… Согласно моим сведениям, вы можете быть уверены, что суда шведского короля находятся на Карлскроне, куда вы же помогли их загнать из Выборгской бухты. Если это так, как же вы хотите, чтобы они выступили в сентябре? К тому же они стары и ветхи, кроме того, число их недостаточно для перевозки 16 000 человек, а если он использует для этой цели гребную флотилию, то вы сами можете сообразить, сколько судов из ее состава прибудет в Нормандию. Что касается будущей весны, то это дело другое, я постараюсь придумать способ, чтобы принять участие в деле, если обстоятельства мне позволят. А тем временем не могли бы принцы нанять войска ландграфа Гессен-Кассельского или швейцарцев».

Принц Карл Нассау-Зиген. Неизвестный художник

Мы остановились столь подробно на этих документах, так как в них императрица вполне определенно намечает те основные линии своей политики в отношении эмигрантов, которым она неизменно следовала почти до конца своего царствования. Сочувствие к предпринятой ими борьбе, реальным проявлением какового служит оказываемая принцам денежная помощь, и вместе с тем попытки вовлечь другие державы в эту борьбу, побудить их к активному вооруженному вмешательству, а с другой стороны – определенное нежелание жертвовать в настоящее время русскими войсками для восстановления французского престола, стремление по возможности уклониться от посылки русских войск во Францию, заменив таковую денежными субсидиями. Перед Россией стоят другие насущные задачи; даже теперь, в 1791 г., после окончания войн со Швецией и Турцией, остается еще не разрешенным польский вопрос, и чем больше будут отвлечены силы Австрии и Пруссии в сторону Франции, тем больше это облегчит возможность разрешения этого вопроса в том направлении, которое представляется Екатерине наиболее отвечающим русским интересам. «Я голову себе ломаю, – говорит она Храповицкому, – как бы втянуть дворы венский и берлинский во французские дела, чтобы располагать свободой действий». Правда, в письме на имя Нассау-Зигена имеется указание относительно возможности для России «принять участие в деле» весной 1792 года, но и это указание носит вполне условный характер.

Тем временем в Кобленце с понятным нетерпением ожидали возвращения де Бомбеля. Материальное положение эмиграции с каждым днем ухудшалось, а между тем политическая обстановка складывалась, казалось бы, довольно благоприятно, и потому тем более необходимо было располагать известными средствами, чтобы использовать открывающиеся возможности. 25 августа 1791 г. состоялось в загородном замке в Пильнице, близ Дрездена, свидание императора Леопольда II с прусским королем для обсуждения вопроса об отношениях к Франции. Графу д'Артуа удалось добиться согласия императора на то, чтобы присутствовать на этом свидании. Он прибыл в Пильницу вместе с Калонном и Эстерхази и был принят со всеми внешними проявлениями подобающего его рангу почета. Государи пожелали, чтобы на всех празднествах он появлялся вместе с ними, чтобы в театре, на придворных балах и обедах – повсюду он занимал почетное место. В эмиграции на пильницкое свидание возлагались громадные надежды: «Эти два дня, милый друг, – пишет Эстерхази своей жене 26 августа, – решат судьбу Франции и большинства ее населения». По существу результаты свидания оказались довольно скудными. Император и король прусский ограничились декларацией, в которой они выражали надежду, что европейские державы окажут содействие французскому королю к восстановлению монархического образа правления, и заявляли, что «тогда и в таком случае и они, император и король, готовы действовать по взаимному соглашению, с надлежащими силами для быстрого достижения намеченной цели, а пока они прикажут своим войскам держаться наготове». Это чисто условное заявление вызвало в Париже бурю негодования, будучи понято как угроза вооруженного вмешательства во внутренние дела Франции. Оно также содействовало дальнейшему ухудшению положения короля, которого Национальное собрание стало подозревать в сообщничестве с иностранными дворами; крайние партии заговорили о государственной измене. Принцы, с своей стороны, хотя, в сущности далеко не удовлетворенные декларацией, старались все же извлечь из нее все, что возможно, чтобы поднять дух своих приверженцев: в их толковании она принимала характер грозного заявления, свидетельствующего о намерении всей Европы вступиться за нарушенные права французского короля. Под влиянием таких настроений принцы написали Людовику XVI письмо, которое они тут же предали широкой гласности, в котором они самодовольно заявляли о поддержке иностранных держав и заранее протестовали против принятия королем конституции, считая, что его согласие на подобный акт могло быть вырвано у него только насилием; исходя затем из того, что король в настоящее время является несвободным и действует под посторонним давлением, они заявляли, что будут считать его распоряжения недействительными. Можно себе представить, какое впечатление произвела эта декларация в Париже, где король как раз в это время всячески искал путей соглашения с Национальным собранием. Трагическое недоразумение между королем и его братьями, считавшими себя защитниками его прав, все усиливалось.

Как бы то ни было, Пильницкая декларация свидетельствовала о том, что среди некоторых европейских держав начинает проявляться больший интерес к французским делам, большее внимание к ужасному положению французской королевской семьи. В такой момент голос России мог, казалось бы, оказать решающее влияние. На обратном пути из Пильница граф д'Артуа решил поэтому, по совету принца Нассау-Зигена, отправить ко двору Екатерины в Петербург, в помощь Бомбелю, другое лицо, пользующееся большим авторитетом. Выбор его пал на графа Валентина д'Эстерхази, имя которого было известно в петербургских придворных кругах. Поездка Эстерхази, по первоначальным предположениям, должна была носить лишь временный характер; сам он рассчитывал, что через три недели уже вернется обратно. В действительности же обстоятельства сложились так, что он пробыл в Петербурге несколько лет в качестве полномочного представителя принцев, аккредитованного при российской императрице.

Едва Эстерхази успел выехать, как совершенно неожиданно возвратился в Кобленц барон де Бомбель. Ласковые слова императрицы, и