Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

сказывать изволила, по уведомлению Алопеуса[22] из Берлина, что король французский, в препровождении 8 тысяч дворян, с королевою и всей фамилией 9/20 июня выехал из Парижа и достиг Mont-Denis, должно быть Monmedy». Сведения эти исходили от графа д'Артуа, сообщившего их барону Роллю, своему агенту в Берлине, от которого их и узнал Алопеус. Екатерина ликовала. Она сейчас же уведомила об этом собственноручными письмами принца Нассау-Зигена и французского эмигранта Сенак-де-Мельян. Но, увы, через несколько часов другой курьер привез опровержение. «К вечеру узнали, – пишет Храповицкий, – что король восемь тысяч с собою не имел, ехал переодетый, под чужим именем, и на пути опознал их почтмейстер в Сен-Менеху, а на соседней почтовой станции в Варенне муниципалитет и национальная гвардия их поворотили в Париж».

Маркиз де Булье счел долгом представить Екатерине подробный доклад о мерах, принятых им для содействия бегству короля, и о причинах, вызвавших неуспех этого предприятия. Екатерина приняла его объяснения довольно сухо; раз бегство не удалось, следовательно, что бы он ни говорил, меры были недостаточны, пишет она Гримму. Впрочем, она немедленно ответила маркизу де Булье. «Переписывал набело письмо к маркизу Вульи (sic!), которое и подписано», – заносит в свой дневник Храповицкий под 16 сентября. Письмо это, к сожалению, до нас не дошло; быть может, оно могло бы пролить некоторый свет на занимающий нас вопрос. «Оно не заключает важности, – продолжает Храповицкий, – потому что прежде отзыва ее величества о принятии его в нашу службу он вступил в шведскую». Маркиз де Булье действительно переменил свои намерения и предложил свои услуги Густаву III. Со своей стороны, Екатерина отнеслась к этому в высшей степени хладнокровно: «Я очень опасаюсь, что голова маркиза де Булье получила жестокий удар вследствие неудачи бегства короля, – пишет императрица, – но он волен поступать на какую службу ему угодно; что касается меня, то я от этого не выиграю и не потеряю, потому что дела у меня пойдут без него так же, как они шли раньше». На этом и закончились, насколько известно, отношения между российской императрицей и одним из главных устроителей злополучного бегства французской королевской семьи. Нельзя не отметить, что самый факт представления маркизом де Булье упомянутого доклада является весьма показательным. Таким образом, если имеющиеся документы и не позволяют определенно утверждать, что императрица принимала участие в заговоре, имевшем целью спасти французского короля с его семьей, то во всяком случае не подлежит сомнению, что она весьма близко стояла к этому делу и всецело ему сочувствовала.

Что касается причин его неудачи, то Екатерина приписывает главную вину не столько внешним обстоятельствам, сколько нерешительному характеру самого Людовика XVI. «Я думаю, – пишет она, – что наибольшее затруднение для бегства короля заключалось в нем самом».

Драма эта имела еще своеобразный эпилог. Четыре года спустя, когда ни короля, ни королевы не было более в живых, мы снова, уже в последний раз, слышим про баронессу Корф и г-жу Штегельман. Эти две русские дамы, снабдившие французскую королеву теми паспортами, с которыми она бежала из Парижа, оказывается, не ограничили своей помощи только этим, они в то же время одолжили королю, чтобы способствовать его бегству, очень значительные денежные средства: точная сумма неизвестна, но, по некоторым сведениям, они рискнули пожертвовать для несчастного монарха чуть ли не всем своим состоянием. И вот в 1795 г., будучи в крайне стесненном положении, они в Вене обращаются к австрийскому императору с просьбой о возмещении им тех сумм, которые они некогда предоставили в распоряжение французской королевской семьи. Граф Ферзен, по-прежнему принимающий живое участие в их судьбе, из Стокгольма, пишет Екатерине II, прося ее поддержать их ходатайство перед императором. «Ваше Величество без сомнения согласитесь, – говорит он, – что их поведение заслуживает уважения и что не следует, чтобы привязанность и преданность к государям, особенно в настоящее время, оплачивались бедностью или нуждою». Дело это почему-то затянулось, и только после вторичного письма Ферзена почти год спустя, в марте 1796 года, Екатерина ответила ему, что ею сделано распоряжение, «чтобы было приказано посланнику моему в Вене принять в их делах участие и стараться помочь успеху их домогательств». Чем кончилось это дело, удалось ли баронессе Корф и ее матери получить какие-либо суммы от венского двора, мы не знаем. Имя этих двух женщин, промелькнувшее на страницах истории, после этого окончательно скрывается с горизонта, и дальнейшая судьба их, по-видимому, остается до сих пор неизвестной.

Глава IV

Летом 1791 года в Петербург прибыли несколько видных представителей французской эмиграции. Это были уже упомянутый выше граф де Сомбрель, затем граф де Сен-При, граф Валентин Эстерхази и барон де Бомбель. По приезде этих лиц, из которых каждый имел то или иное поручение к российской императрице, тотчас же возникал вопрос, кто их представит членам Коллегии иностранных дел, а в особенности – кто их представит ко двору: вопрос чисто формальный, но при тогдашних обстоятельствах не лишенный известного значения, так как в зависимости от его разрешения сразу определялась политическая физиономия данного лица. Франция ведь тогда еще имела своего официального представителя при русском дворе в лице Жене, и на первый взгляд могло казаться наиболее естественным, чтобы он и представлял своих соотечественников как русским сановникам, так и императрице. Но обратиться к его услугам значило до некоторой степени признать тот конституционный строй, представителем которого он являлся. Таким образом, вопрос этикета переходил в вопрос о политических убеждениях.

Граф де Сен-При, пожилой заслуженный сановник, признал необходимым соблюсти полную корректность по отношению к французскому поверенному в делах и обратился к нему с просьбою представить его членам Коллегии иностранных дел. Что же касается представления императрице, то положение Жене, по словам Сен-При, было не таковым, чтобы он мог взять на себя столь почетную обязанность, и для этого Сен-При обратился к услугам шведского посланника, графа Стединга. Сомбрель, а также Эстерхази и Бомбель, приехавшие в качестве представителей принцев, решили совершенно игнорировать официального представителя французского правительства и были введены в Коллегию иностранных дел и представлены ко двору австрийским послом, графом Кобенцлем.

Жене не без тревоги следил за всеми этими приездами. «До меня дошли очень необыкновенные сведения о путешествии г. де Сомбреля, – доносит он министру иностранных дел, – сей молодой человек прибыл из Парижа в Петербург в 17 дней; остановился он у г. Безбородко, вручил ему письма и имел с ним разговор, по окончании которого сей министр отправился в Царское Село. Г. де Сомбрель, говорят, должен снова уехать через несколько дней,