Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

время к нему относились вполне корректно, но холодно, ограничиваясь строго необходимыми проявлениями официальной вежливости; но, по мере того как во Франции все более и более стали брать верх крайние революционные течения, эта холодность все усиливалась; когда же, после падения монархии, Жене остался на своем посту в качестве представителя республики, с ним совершенно перестали считаться, и под конец своего пребывания в России ему пришлось неоднократно переносить разного рода унижения. Это было для него тем более обидно, что, в то время как с официальным представителем французского правительства обращались столь пренебрежительно, приезжавшие в Россию агенты принцев, открыто интриговавшие против этого правительства, пользовались особым вниманием и щедрыми милостями двора.

Впрочем, одновременно менялись и взгляды самого Жене: он все более и более поддавался влиянию либеральных идей; с восторгом приветствуя выработанную Национальным собранием конституцию, ограничивающую власть короля, он считал, что раз новый строй признан нацией, то всякий любящий свою родину гражданин обязан не только ему подчиниться, но и всеми силами его поддерживать и стараться ему помочь. В этом отношении официальные представители должны, по его мнению, подавать пример другим. Поэтому, зная, в каком плачевном состоянии находятся французские финансы, Жене, в порыве энтузиазма, жертвует часть своего жалованья и своих личных средств, прося министра иностранных дел «возложить эти пожертвования от его имени на алтарь отечества»; он продает часы и украшенную камнями шпагу и также пересылает министру вырученные за эти вещи 800 ливров на патриотические цели. Чем более отрицательным становится отношение русских правительственных кругов к тому обороту, который принимают события во Франции, тем более ярым защитником новых порядков является Жене, тем нетерпимее он становится. Особенно озлоблен он против эмигрантов, которых он считает врагами своего отечества, благодаря проискам которых представитель Франции при русском дворе постепенно утрачивает последние остатки своего влияния.

Вначале Жене ревностно принялся за разрешение поставленной ему задачи. Он видимо надеялся, что все же возможно будет осуществить тот грандиозный проект четверного согласия: Россия, Франция, Австрия и Испания, который, как мы видели, в свое время имел в виду Сегюр. Он шел даже дальше и мечтал о том, чтобы после заключения мира между Россией и Швецией привлечь к этому союзу также и северные державы: Швецию и Данию. В сближении между Францией и Россией он видел завершение мыслей Петра Великого и, предаваясь иллюзиям относительно взглядов Екатерины, доносил своему министру иностранных дел: «Я могу вам засвидетельствовать, что в настоящее время мы нашли бы ее (т. е. российскую императрицу) столь же расположенной, как в 1788 году, сговориться с нами, чтобы навести порядок в Европе и осуществить систему Петра I. Этот великий муж считал, что только Франция и Россия могут, благодаря их свойствам и географическому положению, сдерживать все промежуточные государства, подобно тому как две сжимающих силы сдерживают тела, подвергающиеся их воздействию, он не думал, однако, о Северном союзе, который явился бы дополнением этой мудрой теории». В Петербурге довольно холодно относились к заявлениям Жене, и в особенности к его заверениям, что «король только и ожидает восстановления сил своего королевства, чтобы закрепить союз с Россией». «Мы не сомневаемся в дружбе короля, но кто нам поручится, что система, избранная королем, не встретит возражений со стороны Национального собрания», – отвечал ему граф Остерман и в подтверждение своего недоверчивого отношения указывал на проявляющееся среди депутатов неудовольствие против союза с Австрией, служащего как раз тем связующим звеном, которое должно было соединить Францию с Россией. Из Парижа Жене также не получал особого одобрения; там видимо опасались, как бы он не зашел слишком далеко и не связал Францию непосильными обещаниями, и потому старались умерить его пыл.

В своем стремлении способствовать сближению между Россией и Францией Жене хватался за все, что могло бы содействовать установлению более тесных отношений между обеими нациями. Так у него возникла мысль о посылке французских морских офицеров в Россию для практического усовершенствования в морском деле. Французскому флоту со времени заключения мира с Англией больше не приходилось воевать; в России же французские офицеры могли бы принять участие в военных действиях против турок. Это дало бы им необходимую практическую подготовку и в то же время, несомненно, было бы благоприятно встречено в России, где в то время нуждались в морских офицерах. Мысль эта была поддержана и принцем Нассау-Зигеном, который в то время командовал русским флотом. Но в Париже отнеслись к этому предложению весьма сдержанно. Ответ министра иностранных дел на донесение Жене, между прочим, ярко отражает двойственность положения, занятого французской политикой в борьбе между Россией и Турцией. «Если кое-кто (из французских офицеров), – писал граф Монморен, – пожелает отправиться в Россию для приобретения сведений, я думаю, что им можно будет выдать разрешение путешествовать. Но все, что носило бы характер помощи, оказываемой одной из воюющих держав, не могло бы согласоваться ни с нашими принципами, ни с нашим положением. Тем не менее, так как ввиду новой организации флота несколько офицеров могли бы остаться без занятий, а другие, может быть, не захотели бы продолжать служить при новом порядке вещей, король отнесся бы сочувственно к тому, чтобы они приняли решение отправиться в Россию». В действительности лишь очень немногие из французских моряков воспользовались возможностью перейти на русскую службу, но среди них мы встречаем славное имя маркиза Траверсе, будущего адмирала русского флота и морского министра при Александре I.

Несмотря на постепенное уклонение его политических взглядов в сторону республиканских идеалов, личные чувства Жене к французскому монарху и к королеве, насколько мы можем судить по его донесениям, оставались неизменными. Сообщая в Париж о том, какой отклик встречают происходящие там события в Петербурге, он с удовлетворением отмечает все проявления симпатий со стороны русского двора и правительства по отношению к французской королевской семье. «Подробности всего, что произошло как в Париже, так и в Версале, 8 и 9-го прошлого месяца[16], – доносит Жене в ноябре 1789 г., – были получены императрицею три дня тому назад, и я считаю своим долгом дать вам отчет о впечатлении, которое события, столь быстро следовавшие одно за другим, произвели на сердце Екатерины II. Лицо, находившееся около государыни в момент, когда эти письма были ей вручены, мне об этом точно сообщило. Она была занята срочными делами, касающимися управления империей; но наши грустные известия поглотили все ее внимание. Она с воодушевлением говорила о своей дружбе к их величествам и об огорчении, которое ей причинили известия о перенесенных ими невзгодах и положении, в котором они находились. Она восторгалась их мужеством, их