Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

она не может решиться на это, чтобы не скомпрометировать ни себя, ни меня. Вместо того она просила разузнать у меня, не буду ли я склонен сообщить ей эти драгоценные отрывки. Три ночи я провел, извлекая из моей переписки за два с половиной года все, что касалось лично короля и королевы, откидывая все, что относилось только к революции и преступным виновникам несчастий, переживаемых Францией. Я передал этот пакет доверенному лицу, которое королева за ним послала. Он вернулся на следующий день, чтобы сказать мне, что король и королева сохранят мне вечную благодарность за это сообщение».

Этот рассказ показывает, насколько дорожила французская королевская семья участием Екатерины. Возможно, что это участие давало им основание надеяться на какую-либо действительную помощь с ее стороны. Весьма вероятно, что, помимо Гримма, императрица сносилась с ними и другими путями. Во всяком случае известно, что она находилась в переписке с некоторыми из самых близких, самых преданных королю и королеве, лиц, как например, с маркизом де Булье. Как раз в начале лета 1791 года, когда подготовлялось бегство короля, в котором маркизу Булье предназначалась столь ответственная роль, шли переговоры о принятии его вместе с близким к нему генерал-майором Гейманом и несколькими офицерами на русскую службу. Екатерина настолько интересовалась этим вопросом, что сама точно обозначила в письме Гримму, через которого велись эти переговоры, те условия, на которых она согласна принять этих лиц на службу в русские войска; при этом были предусмотрены все подробности, вплоть до принятия в русскую армию и сыновей маркиза Булье с соответственными чинами. С другой стороны, русский посланник в Париже И.М. Симолин продолжал до последней возможности поддерживать отношения с королевской семьей, а одновременно Людовик XVI, не довольствуясь официальным представителем французского правительства при русском дворе, послал в Россию в мае 1791 года, с каким-то поручением личного характера, молодого де Сомбреля, который был принят Екатериной чрезвычайно благосклонно.

Тут мы подходим к одному в высшей степени любопытному вопросу, до сих пор еще не разрешенному, – вопросу об участии императрицы Екатерины в подготовке бегства королевской семьи из Парижа. Французский историк Рамбо считает весьма маловероятным, чтобы Екатерина была непричастна к этому заговору, и нужно сказать, что имеется целый ряд веских доводов, до некоторой степени оправдывающих подобное утверждение.

О том, что Екатерина была осведомлена, и даже довольно подробно, о планах удалить короля из взбунтовавшейся столицы и что она с своей стороны вполне одобряла подобные планы, в этом не может быть никакого сомнения. Еще 25 сентября 1789 г. она говорит Храповицкому: «Я предпочитала бы видеть его (короля французского) изгнанным из Версаля, но заключенным в Меце. Тут бы дворянство к нему пристало». 1 июня 1791 года она в шутливой форме касается того же вопроса в письме к Гримму, который в то время собирался ехать из Парижа лечиться в Германию. «Покидая Содом и Гоморру, вы поступили бы очень хорошо, увезя с собою и даже положив к себе в карман, если возможно, короля французов, чтобы он добрался целым и невредимым, по крайней мере, до границы своего королевства. Там вы передали бы его самому господину де Булье или какому-либо другому благомыслящему лицу, дабы он оберег его христианское величество от всех несчастий, которые, как нам кажется, ему угрожают; и хотя мы никогда ни одной минуты не дрожали за самих себя, мы всякий день нашей жизни уже почти три года дрожим за нашего большого друга Людовика XVI, за королеву, его супругу, и за его дорогих детей, и были бы рады знать, что они находятся вне Парижа». А несколько времени спустя после злополучного бегства в Варенн, 14 сентября 1791 г., Безбородко, бывший в то время ближайшим сотрудником Екатерины по делам иностранной политики, пишет своему племяннику князю Виктору Павловичу Кочубею: «Письмо ваше дошло в такое время, когда уже у нас помышляемо было о средствах к пособию государю и его семейству, угнетенным взбунтовавшимися его подданными».

Интересно отметить, кстати, что, по свидетельству английского посланника в Петербурге Витворта, Екатерина неоднократно заявляла, что, «если бы король французский оказался вынужденным искать пристанища в чужих странах, она считала бы наиболее славным деянием своего царствования принять его в своих владениях».

Но обратимся к фактам самого бегства. 21 июня 1791 г. утром Париж с изумлением узнал, что король, королева, их дети и принцесса Елизавета таинственным и непонятным образом исчезли из Парижа, не замеченные стражей, охранявшей все входы и выходы Тюильрийского дворца. Известие это, распространившееся с удивительной быстротой по всему городу, вызвало необычайное смятение. Со всех концов столицы людской поток под влиянием какого-то стихийного порыва направился к Тюильри, и скоро площадь перед дворцом и все прилегающие улицы, набережные и мосты были запружены бурной, взволнованной толпой. Кое-кому удалось проникнуть и во дворец, но внутри все вели себя чинно, с любопытством осматривая опустевшие королевские покои. В 9 часов утра открылось заседание Национального собрания под председательством Богарне. Ввиду исключительных обстоятельств собрание решило заседать непрерывно. Никто не знал, куда направился король. В пограничные пункты были посланы гонцы с приказанием никого не пропускать через границу и задержать короля, где бы его ни обнаружили. Наконец, после томительного ожидания, только поздно вечером следующего дня пришло известие, что беглецы задержаны в Варенне. Сейчас же собрание послало туда трех своих членов, чтобы вернуть короля и его семью в Париж. Тем временем стало известно, что королевская семья выехала из Парижа с паспортом, выданным министром иностранных дел на имя баронессы Корф с детьми и слугами. «Двое депутатов потребовали, – пишет очевидец[20], – один, чтобы г. де Морморен был арестован, другой, чтобы он был доставлен в собрание под стражей, что и было приказано сделать. Когда г. де Монморен появился в собрании, его стали расспрашивать о паспорте баронессы Корф, о которой он заявил, что он ее не знает. Он прибавил, что он не может знать, являются ли имена, на которые испрашиваются паспорта, истинными или вымышленными, и заметил, что если бы он (сознательно) выдал подложный паспорт королю, чтобы способствовать его побегу, он сам либо уехал бы раньше него, либо последовал бы за ним. Против такого ответа ничего нельзя было возразить; но собрание этим не удовлетворилось: четыре комиссара были назначены, чтобы проверить факт выдачи паспорта по реестрам ведомства иностранных дел. Когда ясно была доказана невиновность г. Монморена, об этом поспешили заявить во всеуслышание, потому что народ был бы рад расправиться с министром и со времени бегства короля угрожал его жизни и его дому. Монморен отделался