Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

доверием к привязанности их подданных и высказала самые искренние пожелания, чтобы король при содействии всех добрых граждан восстановил порядок и спокойствие в своем государстве и мог бы пользоваться, наконец, тем счастьем, которого заслуживают его добродетели, доброта и чистота его намерений[17]. Министры, сановники, все проникнуты теми же чувствами, и среди них нет ни одного, который не выказал бы мне самых трогательных проявлений любви и уважения, внушаемых отеческой добротой его величества». Несколько дней спустя, 27 ноября, Жене сообщает о своем разговоре с вице-канцлером по поводу тех же событий. «Министр мне сказал, – пишет он, – что императрица принимает бесконечное участие во всем, что касается его величества, что она непрестанно желает, чтобы этот благодетельный и справедливый монарх достиг той славной цели, которую он себе поставил, что она искренне к нему привязана, равно как и к королеве, что она разделяет все горести их величеств, что она всегда с живейшей радостью узнает обо всем, что могло бы способствовать их удовлетворению и их счастью». Из дневника Храповицкого мы знаем, что Екатерина тогда же сказала о Людовике XVI: «Он будет иметь судьбу Карла I».

Несомненно, Екатерина, хотя бы из чувства монархической солидарности, не оставалось безучастной к судьбе французской королевской семьи. Что касается самого Людовика XVI, то у Екатерины, наряду с чувством жалости, проявлялось иногда несколько презрительное отношение к его слабости и уступчивости; она неоднократно высказывала, что на его месте она поступила бы иначе и, несомненно, сумела бы побороть революцию. К королеве, про которую недаром Мирабо сказал, «у короля есть только один мужчина, это его жена», она относилась с вполне искренней симпатией. Многочисленные доказательства этому мы находим, между прочим, в переписке Екатерины с Гриммом, на основании которой, ввиду ее непринужденного характера, по большей части лучше можно судить об истинных взглядах императрицы, чем на основании каких-либо официальных актов. «Я очень искренне желаю, – пишет Екатерина Гримму 21 июня 1790 года, – чтобы несчастья Франции пришли к концу и она вновь заняла в Европе значительное место, и в особенности, чтобы положение королевы стало таким, которое соответствовало бы тому живому участию, которое она мне внушает: великое мужество торжествует именно среди великих опасностей». На следующий день, упомянув о кончине императора Иосифа II, она прибавляет: «По этому поводу я тысячу и тысячу раз жалела французскую королеву, которая за короткий срок потерпела столько различных утрат, но она обладает мужественным характером своей матери и неустрашимостью, свойственной ее семье». «Никто не принимает ближе к сердцу страданий королевы, чем я, – читаем мы в одном из последующих писем, – я ее люблю, как возлюбленную сестру моего лучшего друга Иосифа II, и восторгаюсь ее мужеством… Она может рассчитывать, что там, где я могу быть ей полезной, я сочту долгом это сделать; будучи другом и верной союзницей ее братьев, я не могу мыслить иначе. Я от всего сердца желаю, чтобы критические обстоятельства изменились к лучшему возможно скорее».

В переписке Екатерины II с графом Н.П. Румянцевым сохранилось между прочим упоминание о том, что императрица желала наградить орденом Св. Владимира двух офицеров королевской гвардии, спасших жизнь Марии-Антуанетты 6 октября 1789 г., когда толпа ворвалась в Версальский дворец. Ордена были отправлены графу Румянцеву в Кобленц, но он почему-то не успел своевременно вручить их по принадлежности, и впоследствии эти ордена были возвращены в Петербург.

Королева Франции Мария-Антуанетта. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

В одном из своих произведений, озаглавленном «Историческая записка о происхождении и последствиях моей преданности к императрице Екатерине II до кончины ее императорского величества», барон Гримм оставил любопытное показание о том, каким путем было доведено до сведения Марии-Антуанетты о сочувствии к ней со стороны Екатерины II. Вот что он пишет: «С начала революции императрица, не одобряя в некоторых решительных случаях мероприятий и поведения короля и королевы французских, постоянно отзывалась о их положении с самым трогательным участием. Я иногда говорил ее величеству, что если бы это великодушное участие могло сделаться им известным, то оно, несомненно, послужило бы им великим утешением, но что я ничего не решаюсь предпринять в этом отношении, потому что они до такой степени окружены шпионами и предателями, что в момент, когда столько негодяев стараются приблизиться к ним под маской усердия и преданности, чтобы тем вернее их обмануть, достаточно было бы ошибиться в выборе лица, чтобы вместо утешения, которое я хотел им доставить, причинить им сильное огорчение и очень большие неприятности.

Мне казалось, однако, что императрица желала, чтобы королева была осведомлена об участии, которое она принимает в ее положении, и незадолго до моего отъезда[18] судьба предоставила мне в этом отношении благоприятный случай. Около двадцати лет я состоял в дружбе с одной особой, долгое время игравшей известную роль при одном из мелких германских дворов, соседних с Францией, и которая была не лишена некоторой ловкости. Каждый год она приезжала на несколько месяцев в Париж, чтобы повидать своих друзей и поддержать те связи, которые она имела в Версале с королевой и министрами. С 6 октября 1789 года, с того времени, как королева была пленницей в Париже вместе с королем и со всем семейством, эта особа во время своих путешествий от времени до времени видела тайком эту несчастную государыню в комнате одной из преданных ей прислужниц, когда она могла скрыться от лиц, наблюдавших за нею, что ей, впрочем, не всегда удавалось. Однажды эта особа, незадолго до своего возвращения в Германию, посетила меня, и, так как она накануне была у королевы, чтобы с нею проститься, она мне долго рассказывала о ее плачевном положении. „Она была бы очень тронута, – сказал я, – если бы она знала, до какой степени это озабочивает императрицу“. Моя слушательница бесконечно пожалела, что не знала об этом накануне. Незадолго до моего отъезда эта особа, вернувшись в Париж, имела новое свидание с королевой, которая, горько жалуясь на то, что брат ее, император Леопольд II, ее забросил, воспользовалась этим случаем, чтобы с большой чувствительностью упомянуть о поведении императрицы по отношению к Франции. Тогда эта особа ей сказала, что один из ее друзей постоянно получает самые трогательные доказательства подобного отношения. Когда она меня назвала, то королева ей поведала, что ее сестра[19], этот ангел, принцесса Елизавета, имела со мною свидание, продолжавшееся час, и с своей стороны высказала большое желание повидать меня частным образом, но в конце концов отказалась от этого намерения, сказав, что