Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

влечению, она вскоре поступила в монастырь и постриглась в монахини под именем сестры Марии-Жозефы de la Misericorde. «Наши предки были гугенотами, и Бог знает, какова их грустная участь на том свете, – говорила она. – Я сохраню себя для Господа, чтобы искупить и изгладить их прегрешения». Эти слова, в которых религиозный мистицизм так странно сплетается с чисто феодальной преданностью своему роду, бросает особый свет на характер последней представительницы рода Конде.

В Вормсе принцесса Луиза ведет скорее замкнутую жизнь, но стараясь выдвинуться вперед; другая женщина занимает там первое место: это принцесса Монакская, долголетняя подруга герцога Конде, ее салон является главным политическим центром Вормса, там разрешаются самые важные вопросы, туда стремятся попасть все те, кто добивается каких-либо милостей. Связь ее с герцогом Конде продолжалась так долго, отношения их были настолько прочны, все это было настолько открыто, настолько общеизвестно, что на принцессу привыкли смотреть почти как на его супругу. Значительно позже, когда она овдовела, он действительно на ней женился. Родом из знатной генуэзской семьи Бриньоле Сала, она очень молодой девушкой вышла замуж за герцога Монакского, но вскоре с ним разошлась. Конде, который недавно овдовел, сильно ей увлекся; через некоторое время он, невзирая на протесты своей дочери, настоял на том, чтобы принцесса поселилась у него в Шантильи. С тех пор, несмотря на неоднократные, мимолетные измены герцога, они были неразлучны. Она эмигрировала вместе со всей семьей Конде. В это время ей было свыше 40 лет, но она выглядела значительно моложе и продолжала быть очень красивой женщиной, производившей крайне величественное впечатление. «Нельзя было представить себе ничего более очаровательного, как эта стройная блондинка, – пишет про нее Гете, обедавший с нею у Штейна в Майнце в августе 1792 года, – молодая, веселая, разговорчивая, она покорила бы любого мужчину, на которого обратила бы внимание». Обладая необыкновенно цельным, прямым характером, не способная ни к интригам, ни к компромиссам, она неуклонно шла к поставленной себе цели. Теперь все помыслы ее были сосредоточены на успехе того дела, которым руководил герцог. Для этого она ничего не жалела; она пожертвовали все свои драгоценности, все свое серебро, чтобы хоть отчасти покрыть расходы по организации армии: она сама во все входила, всюду чувствовалось ее влияние. Нередко она служила даже секретарем своему другу. Герцог Конде, столь властный с другими, всецело подчинялся ее воле. «Прямо неслыханно, чтобы принц в таком возрасте до такой степени находился под властью женщины, – пишет маркиза де Бомбель, – герцог Конде перед ней похож на мальчишку».

Желая играть первую роль в эмиграции, принцесса Монакская относится с нескрываемой неприязнью к двум другим «королевам эмиграции» – графине де Бальби и графине де Поластрон, и это соперничество салонов еще более обостряет и без того несколько натянутые отношения между Кобленцем и Вормсом. В Вормсе смотрят критически и не без некоторой доли презрения на все, что делается в Кобленце, а там в свою очередь не доверяют герцогу Конде, находят его чересчур беспокойным, завидуют его успеху в деле организации войска. «Приехав в Кобленц, – пишет один из эмигрантов, – я скоро мог убедиться, что там у многих лиц проявляется неудовольствие по поводу большого количества дворян, и в особенности офицеров, которых военная репутация герцога Конде и всеобщее уважение, коим он пользуется в армии, привлекают под его знамена».

Таким образом, ни среди приверженцев монархии, ни в самой королевской семье в это критическое время не было единомыслия, не было должного единства, не говоря уже об Орлеанской ветви королевского дома, глава которой, Филипп Эгалите, открыто перешел на сторону революции, мы видим, что между королем и королевой, оставшимися в Париже, с одной стороны, и принцами, находящимися за границей, с другой, обнаруживается резкое несогласие. Как по вопросу о будущем государственном устройстве Франции, так и по вопросу о способах борьбы с революцией, взгляды их резко расходятся, и это разногласие является одним из главных тормозов контрреволюционного движения. Что касается монархических кругов, то наиболее крайние роялисты, сторонники полного возврата к старому, по большей части эмигрировавшие за границу, относятся к людям более умеренных воззрений чуть ли не с большей ненавистью, чем к якобинцам, и клеймят их позорной кличкой «monarchiens». Но и в среде самой эмиграции, и именно среди наиболее реакционно настроенных ее представителей, готовящихся к вооруженному выступлению против революции, дело не обходится без трений, и тут намечаются как бы три различных партии, причем, однако, разделение это вызвано не столько какими-либо принципиальными разногласиями, сколько личными счетами тех, кто стоит во главе этих групп: граф Прованский, граф д'Артуа, герцог Конде – каждый имеет своих приверженцев. Все эти шероховатости, разумеется, также препятствуют успеху начатой борьбы.

Известие о неудачном бегстве королевской семьи, о том, что король был задержан в Варенне и принужден под охраной депутатов Национального собрания вернуться в Париж, подвергаясь по пути оскорблениям и насмешкам разнузданной толпы, произвело сильное впечатление на европейские дворы. Эти события ясно показали, что король в сущности является пленником. Даже осторожный Леопольд II при таких обстоятельствах не мот более оставаться равнодушным; он взял на себя инициативу совместного дипломатического выступления держав и обратился к российской императрице и к королям английскому, прусскому, испанскому, сардинскому и неаполитанскому, предлагая им сделать сообща энергичное представление национальному собранию, требуя независимости короля и восстановления авторитета королевской власти. Представление держав должно было в случае надобности быть поддержано военной силой. «Более чем пора спасти нашу сестру и задушить эту французскую эпидемию», – пишет Леопольд II своему брату. Это была первая попытка прямого вмешательства императора в отношения между королем и Национальным собранием. Казалось, что надеждам принцев суждено, наконец, осуществиться, и что Европа на этот раз действительно выступит на защиту французской монархии.

Впрочем, к деятельности самих эмигрантов император по-прежнему относится совершенно отрицательно и, подготавливая выступление против революции, не только не хотел на них опираться, но, наоборот, стремился по возможности ограничить их участие в этом деле. «Не верьте ничему, – пишет он своей сестре Марии-Христине, правительнице Австрийских Нидерландов, – не поддавайтесь никаким влияниям и не делайте ничего из того, о чем французы и принцы будут вас просить, ограничивайтесь любезностями и обедами; не давайте им ни войск, ни денег, ни гарантий».

Возвращение королевской семьи в Париж 25 июня 1791 года. Художник Ж.Л. Приер

Принцы, со своей стороны, все же рассчитывали, что им удастся преодолеть предубеждения императора и что обстоятельства побудят его предоставить им соответственную роль в предполагаемом выступлении. Между тем переговоры между державами о