Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Обстоятельства этого дела, как выясняется из произведенного дознания и из дошедшей до нас переписки, были таковы. В Париже уже около 20 лет проживала баронесса Анна-Христина Корф, вдова барона Франгольда Корфа, полковника Козловского полка, убитого в 1770 году при штурме Бендер. Она была дочерью петербургского банкира Штегельмана, и ее мать, г-жа Штегельман, жила вместе с нею[21]. Обе они, как дочь, так и мать, были русскими подданными, но так как они вращались преимущественно среди членов шведской колонии в Париже и в особенности были дружны с известным графом Ферзеном, шведом, состоявшим на французской службе, другом и поклонником королевы, то многие считали их шведками. Были ли у них какие-либо личные непосредственные отношения к Марии-Антуанетте, или они являлись только орудием в руках Ферзена, сумевшего их заразить своим рыцарским преклонением перед несчастной королевой, мы не знаем. Во всяком случае, паспорт, с которым королевская семья выехала из Парижа, был получен благодаря им. «В первых числах этого месяца, – читаем мы в донесении М.И. Симолина вице-канцлеру графу Остерману, от 27 июня 1791 г., – г-жа Корф… просила меня через посредство одной особы доставить ей два отдельные паспорта, один для нее, а другой для г-жи Штегельман, ее матери, на проезд во Франкфурт. Я передал эту просьбу, на письме, господину де Монморену, и он тотчас же приказал приготовить паспорта и переслать их ко мне. Несколько дней спустя г-жа Корф написала мне, что она, уничтожая разные ненужные бумаги, имела неосторожность бросить в огонь и свой паспорт и просила меня достать другой такой же. Я в тот же день снесся с секретарем, заведующим выдачей паспортов, приложив ее записку к своему письму, и он заменил мнимо сгоревший паспорт другим. Не моя вина и не вина г. Монморена, если г-жа Корф отдала свой паспорт для такого употребления, к какому он не предназначался и которого мы далеко не могли предвидеть. Так как в печатных известиях, появившихся об этом событии, г-жа Корф названа была шведкой, то я счел себя вправе восстановить истину в письме, которое я написал г. де Монморену и напечатал в газетах, и копию с коего позволяю себе при сем приложить, равно как и копию письма г-жи Корф, в котором она выражает свое огорчение по поводу своей неосторожности. Я нисколько не сомневаюсь в том, что предубеждение, которое могло составиться в публике на мой счет, рассеется само собою». В письме к министру иностранных дел Монморену, Симолин, объясняя, почему он счел невозможным отказать баронессе Корф в маленьком одолжении, заявлял, что он с нею и ее матерью не только не был близко знаком, но даже вообще никогда не имел чести их видеть. «Каждый согласится, – писал он далее, – что я не мог подозревать, что мое поведение может дать повод к малейшему косвенному обвинению ни против вашего сиятельства, ни против меня, несмотря на то что этот второй паспорт был использован, по-видимому, столь опрометчивым образом». В ответ на свое донесение, к которому, как мы видели, была приложена копия письма к Монморену, Симолин получил от вице-канцлера весьма резкую отповедь. «Прежде всего, я должен заметить, – пишет граф Остерман, – что императрица предпочла бы, чтобы в подобных обстоятельствах, которые, конечно, заслуживают особого внимания со стороны всех государей, вы выждали получения инструкций отсюда, прежде чем входить в какие бы то ни было сношения с тамошним министром иностранных дел, который после отъезда короля, при котором единственно вы были аккредитованы, не считается более уполномоченным для того, чтобы вести переговоры с вами. Поэтому Ее Величество не одобряет того как бы оправдания, с которым вы признали нужным обратиться к г. Монморену по поводу паспорта, о котором вы его просили и способ использования которого путем передачи его в руки короля вы назвали „опрометчивым“. Этот эпитет настолько мало приложим к тому случаю, о котором идет речь, что если бы даже вы достали подобный паспорт с действительным намерением услужить наихристианнейшему королю и тем способствовать его безопасности, подобный поступок был бы во всех отношениях приятен Ее Величеству… Вместе с тем Ее Величество предписывает вам, милостивый государь, сообразовать ваши поступки с поступками тех иностранных послов, которые окажутся наиболее привязанными к королю, не отказываясь даже действовать с ними сообща во всем, что они признают нужным предпринять в пользу Его Величества».

Точка зрения императрицы проявляется в этом документе с достаточной ясностью, но вместе с тем возникает вопрос, как вообще следует относиться к этой переписке, и не вправе ли мы предположить, что донесение И.М. Симолина является только официальным документом, предназначенным для вице-канцлера, который, как мы видели выше, был лишь «соломенной чучелой», не посвященной во все тайны политических интриг и личных отношений Екатерины к иностранным государям, тогда как в действительности Симолин имел совершенно определенные секретные инструкции и потому действовал вполне сознательно, отлично зная, для кого предназначается второй паспорт.

Подтверждение этой догадки мы находим, между прочим, в записках того же очевидца, о котором мы упомянули выше, который лично встречался с Симолиным при версальском дворе. Упомянув о том, что произведенное комиссарами Национального собрания дознание показало, что паспорт г-же Корф был выдан по ходатайству Симолина, он продолжает: «Это обстоятельство дало мне объяснение, правда, запоздалое, тому необычайному и отменному приему, который был оказан королевой и принцессой Елизаветой во время карточной игры этому посланнику, с которым они раньше никогда не разговаривали. Этот г. Симолин был человеком довольно дурного поведения, малоуважаемым. Королева его ненавидела, я это знал, она сама мне это сказала. Я так был поражен этим отличием, что я в тот же вечер сказал об этом нескольким лицам из моих друзей. Я приписал это не его отъезду, о котором, впрочем, постоянно глухо говорили, но секретному и благоприятному для их величеств поручению российской императрицы».

Мы видим, таким образом, что и у одного из современников, близко стоявшего к действующим лицам этой драмы, создалось впечатление, что русский посланник был причастен к этому делу и что он поступал на основании указаний самой императрицы.

Арест Людовика XVI и его семьи, переодетых в буржуа. Художник Т.Ф. Маршалл

Сведения о бегстве короля, при этом сперва с совершенно фантастическими подробностями, были получены Екатериной II 29 июня. Двор в этот день находился в Петергофе, где торжественно праздновались именины цесаревича. В дневнике Храповицкого под этим числом записано: «Ее Величество