Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

в особенности щедрая ссуда в два миллиона франков, сразу окрылили надежды принцев. Поддержка русской государыни окончательно убедила их в том, что им следует настойчиво продолжать свою деятельность по подготовке военных действий против революционной Франции. Уверенные в успехе, они, в своем ослеплении, совершенно не заботились о том, как отразится их поведение на судьбе королевской семьи. Людовик XVI послал к ним одного из самых преданных слуг династии, барона Гогела, с письмом, в котором он убеждал их прекратить интриги с иностранными дворами и вернуться на родину. Но в Кобленце королевскому гонцу был оказан самый холодный прием, и он должен был вернуться в Париж, не добившись никаких результатов. Принцы стояли на своем. «Если к нам обратятся от имени этих людей, – т. е. от имени конституционной партии, писали они королю, – то мы ничего не станем слушать; если же к нам обратятся от вашего имени, то мы выслушаем, но пойдем своей дорогой». «Эти принцы, с их проектами, – писал про них император Леопольд, – а в особенности Калонн, который их направляет, во все вмешивается и которого я считаю большим негодяем, думают только о себе, а вовсе не о короле и не об успехах дела, а хотят лишь интриговать и втянуть меня и короля прусского в какое-либо выступление, с тем чтобы заставить нас потом поддерживать это выступление всеми нашими силами».

Встреча в Пильницком замке. Художник Й.Х. Шмидт

Между тем со стороны российской императрицы последовал новый знак внимания по отношению к принцам. Она приказала графу Николаю Петровичу Румянцеву состоять при них в качестве ее официального представителя. Почти одновременно и Густав III аккредитовал при принцах своего посланника, графа Оксеншерна. Таким образом, кобленцский двор получил официальное признание со стороны двух северных держав. Оба дипломатических представителя были, разумеется, приняты в Кобленце с распростертыми объятиями. Они были немедленно включены в состав совета принцев, и без их участия не обсуждался ни один сколько-нибудь важный вопрос. В особенности же граф Румянцев вскоре стал играть в совете преобладающую роль. Принцы всячески восхваляли его мудрость и прозорливость. Сообщая Екатерине об обсуждении в их совете одного из очередных вопросов, принцы пишут: «Граф Румянцев высказался по этому вопросу с такой ясностью мыслей, с столь горячими чувствами, с такой силой логики, с такой глубиной суждений, проявив при этом все качества государственного мужа и красноречивого оратора, что нам казалось, что мы слышим самое Екатерину II».

Граф Николай Петрович Румянцев, старший сын фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, будущий канцлер, состоял в то время чрезвычайным посланником и полномочным министром во Франкфурте-на-Майне, будучи аккредитован при трех духовных курфюрстах (кельнском, майнцском и трирском) и при пяти имперских округах[24]. Екатерина относилась к нему с особым благоволением и, видимо, ценила его дипломатические способности, иногда, впрочем, посмеиваясь над его чрезмерным благоразумием и осторожностью; она почему-то прозвала его Святым Николаем, и под этим прозвищем он неоднократно упоминается в ее переписке с Гриммом. Знатный, богатый барин-хлебосол, прекрасно образованный, представитель могущественной российской императрицы, он естественно занял выдающееся положение во Франкфурте-на-Майне и стал кумиром местной знати, толпившейся на его приемах; даже Екатерина в своих письмах говорит об его ужинах, «которые так любят франкфуртские красавицы».

Как раз в эти годы на него было возложено императрицей крайне ответственное поручение по выбору невесты для любимого ее внука, будущего императора Александра I. По этому поводу между Екатериной и Румянцевым завязалась весьма оживленная переписка. Выбор принцессы Луизы Баденской, будущей императрицы Елизаветы Алексеевны, как известно, оказался весьма удачным: молодая принцесса очень понравилась императрице и сразу очаровала великого князя; это обстоятельство, конечно, немало содействовало дальнейшим служебным успехам графа Румянцева, Назначение его представителем императрицы при принцах в значительной мере было вызвано теми соображениями, что он находился уже на месте, будучи аккредитован между прочим и в Кобленце, и было бы неудобно назначать второго русского дипломата в тот же город, но принцы не могли не знать, и, разумеется, должны были оценить, что аккредитован при них был не просто рядовой дипломат, а лицо, действительно пользующееся доверием государыни.

«Одаренный голосом благозвучным, – пишет про графа Н.П. Румянцева поэт Дмитриев, – он говорил плавно, не ища слов, с каким-то спокойствием, с благородной откровенностью, противоречил хладнокровно с возможной вежливостью». Граф Ростопчин отдает должное «гордости его души» и его необыкновенно доброжелательному отношению к окружающим. «Я бесконечно люблю графа Николая Петровича, – пишет он, – он хотел бы оказывать добро всем и быть в хороших отношениях со всеми. Мне очень жаль, если его увлечение любезными французскими принцами ему повредило и привело его к необдуманным поступкам». Это не мешает, впрочем, тому же Ростопчину, вероятно, под влиянием дурного настроения духа, охарактеризовать Румянцева следующим образом: «Бесхарактерный, тщеславный, неспособный и француз в душе, может только быть придворным бревном и болтать вздор с утра до вечера». Подобный отзыв может, впрочем, скорее всего служить образчиком пристрастного отношения Ростопчина к тем лицам, которые по тем или иным причинам в данную минуту не пользовались его симпатиями. Другие современники, наоборот, отдают должное высокому патриотизму графа Н.П. Румянцева, его любви к просвещению и государственным способностям. В данном деле он во всяком случае проявил большой политический такт и умение пользоваться обстоятельствами.

Обласканный принцами, граф Румянцев сразу обратил особое внимание на фаворитку графа Прованского, графиню де Бальби, в салоне которой, как мы видели, сходились все нити эмигрантской политики. Румянцеву в то время был 41 год. Видный собою, холостой, «человек светский с манерами вельможи», по отзыву того же Ростопчина, он произвел неотразимое впечатление на графиню, страстный темперамент которой не находил достаточного удовлетворения в более или менее платонических отношениях с будущим Людовиком XVIII. Румянцеву не стоило больших усилий вытеснить графа Жокура, нежные чувства которого до этих пор служили утешением графини, и всецело овладеть ее расположением. Говорили, как передает один из биографов этой «королевы эмиграции», что, руководя графиней де Бальби, которой в свою очередь слепо повиновался граф Прованский, Румянцев, этот тонкий политик, опытный во всякого рода интригах, мог по своему усмотрению направлять политику роялистов. «В сущности, – пишет одно из близких к принцам лиц, – все дело ведет Румянцев через фаворитку г-жу де Бальби; он до такой степени сумел овладеть симпатиями и доверием Месье, что он им руководит во всех главнейших вопросах».

Н.П. Румянцев. Художник Дж. Доу

Вероятно, в этих взглядах есть доля преувеличения. Едва ли можно допустить, чтобы женщина с столь твердым характером, как графиня