Владимир. Святой язычник - Владимир Валерьевич Филиппов

С другой стороны, встает не менее интересный вопрос: почему же немец Титмар так безжалостно ограничил возможности ума этой женщины? Ее поведение в изложении все того же немецкого епископа говорит больше об обратном.

«Она всячески старалась ему понравиться, не ради тройной страсти этого злого мира, но скорее ради славы будущего вознаграждения и чрезвычайно желанной всем верующим пользы. Она сознательно поступала какое-то время плохо, чтобы позже иметь возможность постоянно поступать хорошо. Ведь когда в ближайший 40-дневный пост, последовавший за их свадьбой, она попыталась воздержанием от мяса и умерщвлением плоти воздать Богу угодную ему десятину, супруг ласковыми речами упросил ее отказаться от этого намерения. Она же согласилась с этим ради того, чтобы в другой раз ей легче было заставить его себя выслушать. Одни говорят, что она лишь однажды вкушала мясо в пост, другие – что трижды. Теперь ты знаешь, читатель, ее грех; обрати теперь внимание на прекрасный плод ее благочестивого желания. Ведь она так старалась ради обращения мужа и потому была услышана милостью своего Создателя, по бесконечной доброте которого гонитель его наконец образумился и, вняв частым уговорам своей любимой супруги, изрыгнул яд врожденного неверия, смыв в святом крещении первородный грех» (Титмар).

Охваченная религиозным пылом Добрава полагала, что при большом желании и определенном старании можно реализовать даже самый невероятный план, если только действовать последовательно и решительно. Она была женщина без кокетства и заранее отрепетированных поз. Скорее всего, у нее не было больших ресниц и тонких запястий, и изящных пальцев, но она умела очаровать. И знала, чем это можно сделать. Неоднократно согревая мужа своей лаской, она поняла, что стоит на верном пути. Главное, не отступать. Мешко не сопротивлялся своему пленению, внезапному, как счастье. Именно после этого брака мятущаяся душа польского короля обрела покой. Упрямство Мешко уступило место нежности к жене, и он принял ее религию. Видимо, он уже был к этому готов, нужен был только повод. Получается, что жена под влиянием ее больших покорительных глаз заставила польского короля-язычника взглянуть на окружающую действительность иначе. С этого момента он приобрел не только жену, но и религию. Встал на правильный прогрессивный путь. Наконец-то польский король расплатился за дар, который, судя по легенде, Господь преподнес ему в детстве.

Менять веру было страшно, казалось, что после этого шага все обрушится, накроет и погребет. Но время шло, и небо не рухнуло. Экономика страны улучшилась. Жизнь даже стала наряднее. Кто после этого скажет, что его выбор неверен?

Неудивительно, что сердце немецкого епископа поет от счастья. Польша не последнее королевство, да и польский король – важная птица, и принятие им христианства, говорит для епископа о том, что недалек тот день, когда начнется христианизация всей страны и язычество будет изгнано с территории Польши.

Так что, если разобраться, то грех Добравы невелик, а прибыль христианской церкви от него преизрядна. Однако Титмар сильно страдал по поводу этих мелких грехов, как Прометей за человечество, наполняя собой и своим страданьем мир.

Не могу назвать, насколько справедлива по отношению к Доброславе характеристика, данная ей немцем, но замечу, верная Христу женщина, смогла сделать то, чего не удалось двенадцати ученым святым мужам во Славу Божью. Добрава проявила завидную осведомленность в мужских слабостях, сумела оценить их и сыграть на них.

Замечу, что к моменту брака королю Мешко исполнилось тридцать лет, и Добрава была женщиной взрослой, как минимум на несколько лет старше своего будущего супруга, а не молодой обольстительной красавицей, ради овладения которой Мешко сменил религию.

Так что решение с обеих сторон должно было быть взвешенным и обдуманным, правда, за Добравку взвешивали и думали другие люди, а не она сама.

Вполне возможно, в вину христианке из Чехии Титмар ставит рождение будущего польского короля Болеслава Толстого, прославившегося не только ратными, но и множеством других дурных поступков. Карамзин любит называть его Болеславом Храбрым, но я бы встал в этом случае на сторону немца. А он пишет открыто: «Добрая мать родила сына, совсем на нее не похожего и ставшего погибелью многих родительниц. Она назвала его именем своего брата – Болеславом. Еще будучи в ней, он обнаружил свою скрытую злобу, буйствуя в ее чреве, что будет мною показано в последующем». Вполне возможно, что когда Титмар это писал, то бурчал про себя и разные другие ругательства на немецком языке, но вставить их в свою книгу не решился.

Обратите внимание, какой разительный контраст с тем, что пишет по этому самому же поводу уже цитированный Галл Аноним.

Рассуждая со своей стороны на ту же самую тему, чешский хронист Козьма Пражский в «Чешской хронике» в XII веке оценивал Добравку не менее критически, чем его немецкий собрат по перу: «Будучи уже в преклонном возрасте, она вышла замуж за польского князя, сняла при этом со своей головы убор и надела девичий венец, что было большим безрассудством с ее стороны».

После прочитанного ревностная поборница христианства в единый миг превращается в коварную охотницу за мужчинами. Из тихого жертвенного агнца – в сколопендру.

Подтверждение этому вы можете у все того же Козьмы. Эпитафия, посвященная польской княгине, выглядит весьма своеобразно.

Упоминая об утрате польского князя Мешко «Чешская хроника» пишет: «В лето от рождества Христова 977. Умерла Дубравка, весьма бесстыдная женщина» (Козьма Пражский). После такого категоричного заявления польские дела чехов довольно долго не интересуют.

Всяк ругает Добраву за свое. В ответ Козьме на его необоснованный упрек скажу, что вряд ли она решилась на такой шаг исключительно по доброй воле. Скорее всего, ее подтолкнули к этому политическая необходимость и интересы брата. Женщины в тот исторический период практически никогда не могли по собственной воле распоряжаться своей судьбой. Особенно титулованные. Они были лишь фигуры в тонких политических играх их отцов и братьев. Так что и Титмар, и Козьма излишне придирчивы к женщине, направившей на путь праведный практически целое государство.

После смерти Добравы Титмар становится неожиданно благожелателен к польскому королю, будто бы Добрава не приложила столько усилий, чтобы ввести Мешко в лоно христианской церкви, а совсем наоборот. Но нельзя же испытывать такую крепкую неприязнь к женщине лишь за то, что она родила негодяя. Это дело уже не в ее власти. Она лишь родила наследника престола, сына, а кем он вырастет, это не всегда во власти матерей. Что касается польского короля, то