Владимир. Святой язычник - Владимир Валерьевич Филиппов

он не готов был оставаться на троне один и вскоре нашел себе жену. Выбор Мешко был довольно неожиданным. По крайней мере, тот же самый Титмар не готов был его принять, но объяснить его пришлось, и тут епископ нашел нужные слова. «После смерти его матери (Болеслава Толстого) отец, вопреки церковным правилам, взял в жены дочь маркграфа Дитриха, бывшую тогда монахиней монастыря Кальбе. Звали ее Ода и велик был ее проступок. Ведь она презрела небесного жениха, предпочтя ему мужа-воина, что порицалось всеми церковными пастырями и особенно ее епископом, почтенным Хильдевардом. Однако ради блага отечества и укрепления необходимого всем мира дело не дошло до разрыва, а напротив, было достигнуто спасительное примирение. Ведь ею всячески поощрялась служба Христу, множество пленных было возвращено на родину, оковы с побежденных сняты, а тюрьмы для обвиняемых раскрыты. Бог, как я надеюсь, простит ей тяжесть совершенного преступления, увидев, сколь много в ней любезного ему благочестия. Но мы также читали, что тот напрасно старается понравиться Господу, кто полностью не отказался от предмета своего первоначального греха. Она родила мужу трех сыновей – Мешко, Святополка и… с великим почетом живя там вплоть до его смерти, любимая теми людьми, с кем жила, и полезная тем людям, от которых пришла» (Титмар).

В силу того что ею всячески поощрялась служба Христу, сколь много в ней было любезного ему благочестия, епископ одобрил решение польского короля. Хотя чешской супруге Мешко он того же самого простить так и не смог. Но это уже личное дело немца, не нам его переубеждать. Да и дело это уже далекого прошлого.

Пришла пора от дел семейных перейти к делам внешнеполитическим, а они начали развиваться в интересующем нас ключе.

От этого времени до нас дошла запись: «Идо Володимер к ляхом и зая грады их – Перемышль, Червен и ины грады, иже суть и до сого дне под Русью». Совсем немного. Как вы поняли, это означает, что ходил Владимир на поляков и занял их города, которые так и остались за Русью.

В.Н. Татищев предлагает нам по сравнению с этим описанием куда более обширную и наполненную драматизмом версию.

«Владимир имел с Мешем (Мешком), князем ляхов и ленчан, войну, и хотя воеводы Владимира дважды побеждали их, но тот, не прекращая завоевывать земли, дошел даже до Горыни. Сего ради Владимир пошел сам и при реке Висе (думаю, Висле) так победил, что Мещ все воинство погубил, едва сам спасся, а старшие его мужи все пленены были, и Владимир все города ляцкие занял. Мещ же испросил мир у Владимира, отдав ему пять городов; Владимир же дал ему мир и дань ежегодную на ляхов возложил» (В.Н. Татищев). Как говорится, на войне все одинаково полны решимости сражаться, но не все в равной мере готовы победить.

Владимир имел перед Мешко преимущество в захвате инициативы – он начал войну первым, и свое преимущество он умело использовал. Польский историк Длугош, чьи труды доступны широким кругам интересующейся историей публики, высказываясь по данному поводу, сообщает, что война шла с переменным успехом, принося победы то полякам, то русским.

«Князь Руси Владимир обращается к оружию и для начала объявляет князю Польши Мечиславу и полякам войну, которая шла с переменным успехом, принося победы то полякам, то русским. Князь Руси завоевывает польские крепости, а именно Перемышль, Червен и прочие, а завоевав, занимает и, снабдив крепким воинским гарнизоном, подчиняет и присоединяет их к своей и русских власти. Затем идет против радимичей, которые также происходят от поляков, и, победив, налагает дань» (Я. Длугош). Того, кто в поисках истины собирается опираться на подобные заявления, я должен предостеречь от опрометчивого шага. Несколько раз я перечитывал эти строки, чтобы уловить в них хоть какую-нибудь логику или смысл.

Подумайте сами. По какой-то невероятной причине Длугош не сумел привести данные ни по одной из польских побед, ни места, ни времени, ничего, хотя в то же самое время довольно четко отметил основные города, потерянные Польшей в этой, с переменным успехом идущей войне.

Татищев, подводя итог обзору работ польских историков по этому вопросу, так прямо и пишет.

«Польские сих времен своих историков не имели, а брали из русских. Как Стрыковский (Стрыйковский. – В.В.Ф.) говорит, они сию троекратную победу согласно кладут, а о положении дани не воспоминают, но только мир тяжкий учинил. Это снова подтверждает, что сия история им известна была, н. 34» (В.Н. Татищев). Это не все, что русский историк хотел сказать о польских погрешностях, и не будем его надолго прерывать. Он еще только расправляет крылья.

«Польские погрешности. Что же польские писатели в летах с русскими разнятся, то оное от того произошло, что они писали лета от Христа, а правильно счисления русских историков рассчитать не прилежали, 8 лет иногда и более погрешали и после учинившегося клали, в чем и Стрыковский, приметив, Кромера и Бельского обличает. Ч. II, н. 610, 613» (В.Н. Татищев).

«В польских историях есть главная и всем им общая погрешность, что за хронологией и географией в своих сказаниях не наблюдали и тем немалое смятение вносили, а от недостатка приличных публичных библиотек нередко авторов неисправно приводят, из-за чего небезопасно их выпискам верить, но нужно тех самых авторов смотреть, о чем я выше в гл. 22 и на других местах показал и здесь довольно того находится» (В.Н. Татищев).

Видно, что чем больше видный русский историк об этом предмете рассуждает, тем больше он его волнует, и сам потихоньку распаляется.

«С тем, что польские историки за хронологией и географией в своих сказаниях не наблюдали, нам еще предстоит столкнуться не раз. Так что не будем обращать на временные различия внимание. За приоритет берем даты из русских источников. У поляков нас интересует взгляд на событие.

«Более всего удостоверивает о том Стрыковский, который, 170 лет назад прилежно в русской и литовской истории трудясь, из русских 15 разных летописцев собрал, и хотя он порядок переменил и во многом сокращал, однако ж у него много таких обстоятельств находится, которых в собранных мною нет. А самое главное дела такие, каковых ему, как чужеземцу и в вере с нами противному, к чести русской вымыслом прибавить нужды не было. Да и он жалуется, что небрежением много из них растеряно, поскольку явное того доказательство есть, что Длугош и Меховий не один поход Владимира первого в Польшу и победы на Мечислава описывают и что Владимир в лето 990 принудил Мечислава к миру, Стрыковский, стр. 146. А поскольку сам он