Владимир. Святой язычник - Владимир Валерьевич Филиппов

уходит на второй, а то и третий план, и он заносит на пергамент не только непроверенные слухи, но и откровенные сплетни. Владимир враг Титмару, по причине о которой я уже выше писал. К тому же Титмар очень строг в вопросах полового воздержания, если вы возьметесь за его труд, вы сможете сами в этом убедиться. Я в одной из своих книг приводил подобные примеры. Они стоят того, чтобы с ними ознакомиться. Титмар метает громы и молнии в тех, кто не может противостоять похоти, он клеймит их в веках, а ведь это люди с большими титулами, да и грехи, за которые он их отчитывает, не всегда так велики. Титмар сам непривлекательный монах, и ему эти соблазны, судя по всему неведомы. А у Владимира целых шесть жен!!! Вот он, рассадник разврата. Только нужно, как это сейчас говорят, докрутить. Нужно прибегнуть к гротеску, гиперболе! Пусть он теперь и христианин, но почти язычник, еретик, посмевший отбить невесту у хозяина. А меч на Владимира поднимать нельзя, даже его хозяину это не по чину и не по силам, можно только гавкать. Что Титмар и делает.

Выскажу по данному поводу свое мнение. Если бы верховный правитель таскал к себе на утеху без разбора молодых ли девиц, замужних ли женщин, это непременно закончилось бы открытым конфликтом. Тем более что, по словам летописца, это был не разовый случай, а практически действие, поставленное на поток. Вот тут бы народ взвыл, и никакая дружина бы не помогла супротив такого гнева выстоять. Это было бы оскорбление, в открытую нанесенное народу Киева. А что нам пишет А. Карпов?

«Удивительно, например, но до нас не дошло ни малейших намеков на ропот недовольства насилиями Владимира со стороны киевских “мужей”, жены которых якобы попадали на княжеское ложе. Видимо, ропота и не было» (А. Карпов).

То есть он сам удивлен. Такие похабные вещи происходят в столице, и никто не возмущен, а в других похожих случаях сразу за оружие и на бунт. Как же так?

А все очень просто. Ропота нет, потому как роптать не на что. Никто киевских мужей не обижает таким образом, вот они и молчат. За них другие и ропщут, и пакости пишут. Владимир был человек трезвого ума и всегда знал, где нужно остановиться. В этой басне все точно так же, как и в басне про Рогнеду. К тому же сами представьте, кто бы стал содержать в трех разных местах такую прорву девиц, да еще за государственный счет?

Никакая экономика такой похоти не выдержит!

Добавлю. Про летопись. Кто ее пишет? Хронист. Летописец. Но кто он? Монах! Только монаху могло такое прийти в голову. Почему, спросите меня вы. И я вам отвечу. Потому, что монах даже представить себе не может того, о чем он тут написал. Он берет из библейских преданий мифологического царя Соломона как образец похоти и разврата и по аналогии переносит на Владимира. Для монаха что шесть жен у Владимира, что восемьсот, все едино. Для него и шесть перебор, но ему, как назидание потомкам нужен масштаб, вот он и занимает его у царя Соломона. Но Владимир живой человек. Ему, при всем его женолюбии, восемьсот девиц не вытянуть, так это еще без замужних. Тут ни времени, ни сил не хватит. А у Владимира и жены, особенно Рогнеда, без внимания не оставлены, да и дела в государстве не заброшены. Сам князь в походах да заботах. Что он на войну с собой гарем таскал, ни в единой летописи не указано. Так что погорячился летописец. Если бы у него имелся хоть и небольшой, но опыт в этих делах, как у самого обычного женатого холопа, он бы понял, что такую прорву молодых наложниц никакому, даже озабоченному князю не охватить без потерь для собственного здоровья и дел в управлении государством. Современник сына Владимира Ярослава польский король Болеслав, которому вполне подошло бы прозвище Похотливый и тот, несмотря на всю свою страсть не смог достигнуть даже близко тех рубежей, которые приписывает наш летописец Владимиру Святославичу. Еще раз повторюсь: весь вопрос – в незнании сути дела. Был бы собственный опыт, он остерегся оставлять такую запись в веках. По таким объемам женской красоты работы тут не на одного короля, а десятка на два.

Тут я было хотел и остановиться, да не вышло. Мне на ум пришла совершенно нехитрая арифметика. Судя из сообщений летописцев, которые я приводил выше, вы наверняка уже успели заметить, что Владимир был мужчина плодовитый. Каждая из его жен имела от него детей. Как минимум одного. Самая любимая из них – Рогнеда, имела много больше. Потомство Владимира велико, есть кому передать дело.

Наложниц обычно держат не для того, чтобы с ними книжки читать, это девушки, предназначение которых – утехи иного свойства. И если Владимир был так одержим похотью, как хочет нас уверить летописец, то со всеми содержащимися у него наложницами он имел контакт и, возможно, не один. А от таких контактов рождаются дети. Я не случайно вспомнил про жен князя. Все они имели от мужа потомство. Каждая. Никто не исключение. Чем же в этом случае могли отличаться наложницы? Да ничем! Если мы возьмем, что из этих наложниц даже всего лишь третья часть имела от Владимира детей, то у князя должно было быть по меньшей мере почти триста незаконнорожденных детей различного пола и возраста. Представьте себе сами этот объем. Так это я еще занизил процент и не принял во внимание женщин замужних, которых Владимир, по словам летописца, тоже не чуждался, а развращал наравне с незамужними девицами. Только вряд ли брал их в наложницы. Или они никто не рожали после воссоединения с князем? Только жены!

И заметьте, при таком детском потенциале в летописях нет ни одного упоминания о ком-то, кроме его законнорожденных детей. Что это, случайность? Или летописцам было неинтересно про потомство наложниц? Им бы только про разврат и любодеяния? Нет. Если бы это потомство появлялось и росло в таких количествах, то наверняка кто-то да упомянул про такой местный демографический взрыв. Да и Рогнеда была женщина вспыльчивая, похоть, поставленная на такой поток, явно вызвала бы ее неудовольствие, а скорее всего гнев. И не нужно вновь сводить все к тому, что Рогнеда была женщина оскорбленная и приневоленная жизненными условиями. Все мы это уже обсуждали. Мало того, ни один из предшественников Владимира, как бы любвеобилен он ни был, не