Дочери Батавии - Стефани Кунс

– Габриэль, помоги мне! Помоги нам! – кричала она, поддерживая рукой живот и почти бегом спеша по берегу. – Они плывут сюда!

Все, кто слышал ее крик, поняли, что в этот раз опасность подстерегает не жителей соседнего острова, а их самих.

Саския перестала мешать тюлений суп и выронила половник. Он зашипел, упав на горячие угли.

К острову направлялась лодка с Кладбища «Батавии». На солнце сверкали семь клинков.

– Бегите! – крикнул горнист Нильс, проносясь мимо нее. – Спасайтесь!

Лихорадочно оглянувшись, Саския узнала одного из мужчин, спешивших к берегу по мелководью: это был Конрад ван Хюссен. Он опустил клинок на голову жертвы, чей череп тут же раскололся надвое, оказав не больше сопротивления, чем скорлупа грецкого ореха. Мужчина безжизненно обмяк, как мешок с картошкой.

Саския споткнулась на клубке водорослей и растянулась на песке, набившемся в рот и нос. Кто-то подхватил ее и помог подняться. Это был Виллем, юнга, с которым она подружилась.

– Пойдем, Тобиас. Сюда.

Саския восстановила равновесие и последовала за ним; они продирались через кусты высотой по пояс. Она снова споткнулась, напоровшись на торчавший из песка коралл. Острая боль пронзила лодыжку, колени подкосились, и она упала.

Ее догнал мужчина; тяжело дыша, он навалился на нее и прижал коленом к земле. Саския лежала на спине и барахталась, как жук, пойманный хищником.

Блеснул серебристый клинок, нападавший занес шпагу. Саския закрыла лицо руками.

– Нет! – вскричала она.

Клинок со свистом разрезал воздух и вонзился в песок возле ее головы. Его рукоятка была в крови, но кровь принадлежала не ей. Она потрясенно уставилась на нападавшего.

– Господин Франс?

– Тихо. – Его лоб блестел от пота. – Я тебе ничего не сделаю, но все должно выглядеть так, будто я тебя убил. Не сопротивляйся.

Он схватил Саскию за запястья и потащил. Сильные руки затолкали ее в густой кустарник. Жесткие ветки царапали кожу.

– Лежи здесь и не шевелись, дочка. Тише мыши.

Он достал шпагу, вытер клинок о рукав и скрылся так же быстро, как появился.

Кровь пульсировала в висках. Ослушавшись приказа господина Франса, Саския подняла голову, прикидывая, в какую сторону побежит, если мятежники придут рубить кусты, чтобы убить всех, кто в них прячется.

Увидев, что творилось на берегу, она не сумела сдержать сдавленный стон.

– О нет! Не надо!

Габриэль пытался закрыть собой Лауренцию. Та упала на колени и со слезами просила нападавших пощадить ее мужа. Убийца, вооруженный дубинкой, утыканной гвоздями, нанес удар. Габриэль зашатался. Удар другого мятежника сбил его с ног, и он повалился на песок лицом вперед. Мятежники утащили его безжизненное тело.

Зашедшись рыданиями, Лауренция на четвереньках поползла на мелководье, где лежал ее супруг. Убийца небрежно поставил сапог ему на затылок, прижимая голову ко дну. Второй головорез оттащил Лауренцию за плечи. Она беспомощно лягалась.

Громкий стук крови в ушах Саскии смешивался с криками, сливавшимися в один непрерывный вопль. Он звенел в ее голове нескончаемым эхом.

Она ждала темноты или смерти.

Когда Саския снова подняла голову, вдоль горизонта тянулись пылающие кроваво-красные полосы. Как будто Господь хочет сообщить миру о случившемся на этом берегу, подумала она.

Небо окрасилось в серый и следом в черный, словно опустился траурный покров. Наконец наступила полная тишина, нарушаемая лишь криком беспокойной птицы.

Услышав шаги и хруст сухой ветки под ногами, Саския сжалась и затаила дыхание.

– Тобиас? – донесся издалека неуверенный шепот. – Ты тут?

Способность говорить не сразу к ней вернулась.

– Виллем? – сдавленно произнесла она.

– Да. – Шаги приблизились. – Можешь выходить. Тут уже не опасно.

Она разогнула затекшие ноги и задом наперед выползла из кустов.

– Я тоже спрятался в кустах, – сказал Виллем, придерживая ветки. – Один убийца подошел совсем близко. Пойду проверю, все ли уплыли, и посмотрю, где наши. Ты останешься здесь?

– Нет. – Саския встала и поморщилась от резкой боли в лодыжке, но предпочла уйти с Виллемом, чем сидеть и бояться одной в темноте.

Они осторожно подошли к лагерю и увидели, что те, кому удалось избежать дневной резни, молча устроились у костра. Мужчин среди выживших не было, но спаслись несколько юнг, включая Класа и Избранта. Две солдатские жены сидели бок о бок, взявшись за руки; горе исказило их лица. Лауренция хваталась за живот и беззвучно рыдала. Когда Саския и Виллем подошли к костру, женщины не шевельнулись и даже не повернули головы.

Пустые места у костровой ямы красноречиво напоминали о сегодняшнем кошмаре. Впрочем, в трепещущем пламени выжившие сами были похожи на мертвецов. На пустые оболочки. Юнги тихонько прокрались в свою палатку, как испуганные щенки. У Саскии разрывалось сердце при виде Лауренции, горевавшей по Габриэлю, которому не суждено было увидеть ребенка. Слезы струились по ее щекам, как капли дождя по стеклу.

Саския присоединилась к юнгам.

– Кое-кому из наших удалось спастись на плоту, – тихим голосом сообщил Избрант, вздрогнувший, когда она вошла. – Они уплыли к высоким островам. Кажется, убийцы не заметили.

– Помните, что случилось с теми, кто жил на острове Предателей? – мрачно заметил Клас. – Сомневаюсь, что они доплывут до суши. Спаслись от убийц, но утонут по дороге.

– А Абрахама видели? Он сел в лодку и уплыл на Кладбище «Батавии», – подхватил другой мальчик.

– Даже имя его слышать не хочу, – процедил Клас. – Гнусный предатель. Увижу его снова – заставлю пожалеть, что не остался в Сьерра-Леоне. Вместо того чтобы сражаться с убийцами, он к ним примкнул.

Мальчики продолжили строить догадки и планировать, пока один за другим не уснули. Палатку огласило их медленное ровное дыхание. Клас храпел; даже во сне он казался агрессивным. Саския перекатилась набок, чтобы видеть звездное небо и быть начеку, если кто-то приблизится к палатке. Страх сковывал сердце от любого шума. Лодыжка болела. Раз за разом проигрывая в голове сегодняшние события, она в отчаянии думала о господине Франсе и о том, что с ним стало.

А Арис? Неужели он тоже примкнул к мятежникам? Человек, который давал снотворное страдающей Лукреции, присматривал за дочкой Мейкен и окружал пациентов заботой и деликатностью, не стал бы участвовать в резне. Но был ли у него выбор? Поплатился ли он за свою непоколебимость, порядочность и доброту?

Он не мог примкнуть к мятежникам, молча уверяла себя Саския, будто заклиная Бога. И не мог умереть.

* * *

На следующий день они с Виллемом рано покинули лагерь, хотя никто не велел им идти собирать хворост. Но обоим хотелось чем-то себя занять. Саския пыталась не хромать. Они шли молча и подбирали плавник. Наконец Виллем