Дочери Батавии - Стефани Кунс

Виллем стоял по пояс в воде и колебался.

– Ты чего?! – воскликнула Саския. Виллем смотрел на воду, лицо у него было перекошено от страха.

– Я… лучше рискну остаться. Я не умею плавать.

– Я тоже, – крикнула Саския, – но мы ничего не сможем сделать против взрослых мужчин, вооруженных шпагами!

Она умоляла его присоединиться, но он толкнул плот и пошел к берегу.

– Удачи, Тобиас! – крикнул он. Плот начал отдаляться от берега. Последним, что увидела Саския, был блеск солнца в его волосах, потом он побежал, и его поглотил остров.

Течение относило ее все дальше от суши. Она молилась, чтобы Виллем оказался хорошим плотником и доски под ней не рассыпались.

Когда Саския наконец осмелилась поднять голову, Тюлений остров остался далеко позади. Ее сносило к северу, а не на запад, где располагался самый южный из высоких островов, как расчитывал Виллем. Она увидела лодку, плывущую в противоположную сторону, к Кладбищу «Батавии». Несколько раз сосчитала головы в лодке: две, четыре, шесть… нет, больше! Значит, Виллем, Избрант и Клас были живы. Мятежники забрали их на Кладбище «Батавии».

Лучше бы Виллем держал свою идею при себе. Саскию пронзило сожаление. Она покрепче уцепилась за шероховатое дерево. При мысли о том, что плот вот-вот унесет ее в открытое море, сердце начинало бешено стучать.

– Виллем, я здесь! – Ветер унес ее крик назад, а не вперед; она принялась размахивать руками, но лишь сильнее раскачала плот и поняла, что лишиться его будет еще страшнее, чем на нем плыть.

Ветер усилился. Сперва он был игривым, но потом Саскию отнесло совсем далеко от островов, а барашки, белевшие по бокам от плота, превратились в грозные водяные стены.

Гребнистая волна обрушилась на плот, и Саскию накрыло пенным потоком. Волны трепали ее, как обломок корабля, руки соскальзывали, уши глохли от ее собственных криков, гулкого сердцебиения и мощи океана, сливавшихся в громогласный рев.

Следующая волна утянула плот за собой, и деревяшки переломились со страшным треском. Пенная стихия накрыла ее с головой, Саския закричала и вынырнула, давясь обжигающей горло соленой водой. Она задрыгала ногами, борясь с течением, и забила руками, пытаясь нащупать опору.

Рука коснулась большого камня. Саския отчаянно пыталась удержаться, но следующая волна, еще больше предыдущей, отбросила ее назад. Она закувыркалась в белой пене.

27

Арис

Он неуклюже возился с веревкой, крепившей лодку к коралловому выступу у берега. Будь осторожен. Арис молча выругался, проклиная порез на плече. Рана была неглубокой, но его одежда промокла, а от струившейся по коже крови ладони скользили. А ведь сейчас ему как никогда нужна твердая рука – рука хирурга, держащего скальпель.

Ошибка могла стоить ему жизни.

Узел ослаб, и Арис вздохнул с облегчением. Пригнувшись, он столкнул лодку в воду. Нос с плеском ударился о волны. Не шуми. Он затаил дыхание, будто это могло помешать мятежникам внезапно поднять тревогу, оттолкнулся от дна и запрыгнул в лодку. Взял весла, они глухо ударились друг о друга. Арис опустил их в воду и ухватился за рукояти.

В палатке Корнелиса горела лампа. Ветер принес запах жареной рыбы, пьяный смех и лязг столовых приборов: купец закатил очередную пирушку.

Арис опустил весла в воду и стал с силой грести. Раз. Два. Поначалу движения давались с трудом – руки онемели оттого, что он долго пробыл в холодной воде.

Его отправили охотиться на буревестников.

Стоило двум мятежникам появиться в его палатке с этой просьбой, как он понял, что его ждет тот удар в спину, о котором предупреждал Франс. Просто он не успел увернуться, когда это произошло. Клинок задел плечо, но боль придала ему сил – он бросился в темноту и спрятался в воде, зацепившись ногами за коралловый выступ, так что над поверхностью торчал лишь нос.

Ранивший его мятежник подошел так близко, что Арис услышал его слова, произнесенные после того, как утихли всплески и глухие крики.

– С этим покончено. Пошли.

Раз, два. Весла уже начали натирать мозоли.

Берег удалялся, и вдруг он услышал вопль:

– Нет, нет, нет!

Арис замер. Неужели его увидели в свете луны или обнаружили пропажу лодки? Но голос был женский, и вопли напоминали те, которые он слышал, прежде чем мятежники набросились на него. Только на этот раз женщина кричала еще пронзительнее, сражаясь за свою жизнь.

Он перестал грести и позволил течению подхватить лодку. Холодный ветер вреза́лся в кожу, как бритва, и снова и снова приносил отчаянные стоны женщины. Ему показалось, что кричала Юдит Бастианс. Она повторяла:

– Нет! Отец, что они наделали?

Арис много раз задавал себе тот же вопрос.

Он снова взял весла и заработал ими с удвоенным рвением. Его никогда не найдут и не догонят.

Раз. Это за Мейкен, отчаянно умолявшую его сделать что-нибудь, чтобы ее малышка уснула. «Арис, прошу. Она худеет. Люди жалуются, что она постоянно плачет. Мне страшно, что будет, если она не поправится».

Ох, Мейкен. Не зря она боялась. Арис вспомнил и зажмурился. Слезы были уделом слабых, роскошью чувствительных женщин, но разве можно было не заплакать, зная, что сотворил Корнелис с Крошкой?

Весла снова ударились о воду. Два. Это за женщин, которых принудили обслуживать мятежников независимо от того, были ли рядом их мужья. За белокурую немку, которая отказалась повиноваться, и тогда ее задушили собственной сеткой для волос через несколько дней после того, как тем же способом убили ее дочку. Очевидцы говорили, что она успела сказать: «Я иду к тебе, liebchen»[35].

Три. За позор, тучей нависший над Лукрецией, когда Корнелис понял, что ему никогда не завоевать ее расположение, и дал ей выбор: стать его любовницей или умереть. После он уже не выпускал ее из палатки и всегда держал при себе, как породистую собачку, которую позволено гладить лишь ревнивому хозяину.

– Почему это с нами происходит, Арис? – спросила она однажды, вероятно решив, что он, как преподобный Бастианс, сможет дать ей утешительный ответ и объяснить творившееся безумие. От отчаяния и испанского вина у нее заплетался язык.

Четыре. За Джона Пинтена, чья язва сделала его бесполезным, как и всех остальных, кто был слаб, болен и не плясал под дудку мятежников. Они даже не потрудились выкопать могилы для тех, кто лежал в больничной палатке, – их просто оттащили в океан и отдали равнодушным водам. Некоторые молили о пощаде, но Джон Пинтен из последних сил осыпа́л убийц английскими ругательствами, прежде чем утонуть.

Люди исчезали по ночам – молча