Капан - Сероб Хачатрян

из нее, морщинистый двойной подбородок защищает шею, пигментация на плечах – боевая окраска, выпирающие боковые косточки у больших пальцев на ногах, – ни у кого больше такого не было, поэтому это был вообще главный признак такого могущественного человека. Несколько раз даже ночью мы с братом подкрадывались к ее кровати, чтобы заглянуть ей под ночнушку, но первые разы она спала, сложив руки на груди, а последняя попытка закончилась тем, что бабушка нам дала по оплеухе, а утро я и Геворг-ахперь встречали в разных углах комнаты, куда нас поставил отец. И, стоя в углу, мы переглядывались, показывая друг другу, какая обвисшая у нашей бабушки грудь, что, безусловно, было еще одним подтверждением нечеловеческой мощи ее рук, которыми она так себе все вытянула.

Даже то, что в бабушкиных котлетах меньше мяса, чем в маминых, было прекрасно – этим, как мы считали, бабушка только подчеркивала, что таким, как она, мясо и не нужно. И вместо ночных сказок мы больше упивались рассказами, как она выжила в землянках в Пгверче, вела хозяйство Тжырани-хута и как однажды проломила себе голову на стройке из-за Гарегина-папи. Часто Бела-мама приводила нас к ней в больницу, где бабушка рассказывала про операции, на которых она ассистировала, а мы, щупая щипцы и бинты, строили в голове образ воительницы в доспехах.

Геворг-ахперь все-таки был больше под впечатлением от бабушки, поэтому иногда, приходя в больницу, воровал медицинские инструменты. Однажды он порезался каким-то ножиком, нося его в кармане, и, когда Сати-тати забинтовывала ему ногу, брат жадно укусил ее руку и успел даже высосать несколько капель крови. Летом, правда, нас, несмотря на сопротивление, отправили к Вартик-тати в Каджаран, и там мы еще больше уверились в крутости Сатеник, видя, как кряхтит мамина мама и постоянно гоняет нас принести то трость, то банку варенья из погреба, то еще с каким-то поручением. И тем более было обидно, когда мы в конце лета вернулись в Капан и Сати-тати уже не встретили: Геворг-хопарь перевез ее в Москву, решив, наконец, что скрывать ничего не будет, а расскажет о своей семье все как есть. Мама сказала, что Сати-тати улетела не попрощавшись, чтобы мы своими слезами не разорвали ей сердце. Бабушка, в силу своей незамороченности, уехала из Капана, не подумав, что своим решением встает на сторону другой, дядиной идеи – отказа от языка и территории ради простой и спокойной жизни. Но, как говорит Бела-мама, в голове Горгома-папы, конечно же, шла борьба двух путей – его и брата, – и отъезд Сати-тати был не в пользу моего отца, в деформированном представлении о локальном княжестве его родная мать, безусловно, должна была остаться и покорно сидеть рядом.

Глава 39

Попросите прощение у дерева

В связи с отъездом бабушки Беле-маме пришлось бы уйти с и так неоплачиваемой по прихоти Горгома-папы должности учительницы в музыкальной школе, чтобы сконцентрироваться на нас. Однако завязывать с преподаванием она не собиралась, поэтому после того, как забирала нас из детского сада, приводила в эту самую школу, где ее тамошние подруги враз разобрали нас по своим классам.

Из-за этого Геворг-ахперь вгрызся в отца, умоляя, чтобы тот избавил его от «девчачьих» занятий. Я, будучи маменькиным наипослушнейшим сынком, огрызнулся на брата, сказав, что раз он не хочет делать то, что просит Бела-мама, то, значит, и любит он ее меньше, чем я, потому что мне вот, мол, очень даже понравилось угадывать ноты в классе у Офелии, школьной маминой подруги. Это было ложью – от одного слова «сольфеджио» меня выворачивало наизнанку, но речь шла, простите, о моем будущем. Но тут-то родители нас разобрали: меня – к Беле-маме, брата – к Горгому-папе; я – книжки, ноты, куклы, ночные посиделки с грустной матерью на кухне; Геворг-ахперь – ножички, велик, мои раздербаненные куклы, поездки на строительные объекты, ночные посиделки рядом с пьяным отцом во время карточных игр с друзьями.

Каждый день, вплоть до первого дня бомбежек, я ходил в эту долбаную музыкалку, проклиная тот день, когда мне вздумалось заступиться за мамину инициативу: два урока в день, каждый по полтора часа, один на пианино, другой по сольфеджио – сущее очко дьявола. Позже, через год-два после начала учебы, Горгом-папа еще, бывало, напивался и звал меня сыграть для друзей. И вот помню, как мать сидит рядом со мной, нажимает на педальки, а я, подтупливая, сбиваясь, бесясь на коротковатость своих кривых пальцев, потея от нервов, доигрываю какую-то партию, потом поворачиваюсь к столу, где сидят все гости, чтобы услышать жиденькие аплодисменты. А в самом центре – ухмыляющаяся рожа Геворга-ахперя, параллельно еще успевающего стырить из отцовской пачки пару сигарет, чтобы ближе к утру, когда все на столе уже будет выкурено, достать из заначки, гордо протянуть Горгому-папе и заслужить похвалу.

Бела-мама, видя мои страдания, прерывать занятия не стала: в моей упертости была польза для воспитания характера. Да и вообще, моя преподавательница Офелия уже через пару месяцев перешла со мной на абсолютно механистическую учебу. Мы запирались в маленьком классе с пианино, она ставила для меня огромную вазу с фруктами на крышку и говорила: «Следи за пальцами, потом будешь повторять» – и вот так первые полгода сначала она била указательным пальцем по клавишам, просто аккорды, потом короткие переходы, потом уже – через года полтора – показывала терции, все это время я, облокотившись на пианино, ел фрукты и пытался не заснуть. Когда до конца урока оставалось минут пять, я садился рядом с ней и пытался воспроизвести то, что полтора часа до этого Офелия мне терпеливо показывала.

Это было невозможно, поэтому я придумал систему запоминания: до, ре и ми – это три яблока: зеленое, желтое и красное, две черные клавиши между ними – черные виноградинки, фа, соль, ля, си – фрукты посложнее: мандарин, апельсин, персик и абрикос, три черные клавиши между ними – зеленый виноград, а пальцы Офелии я воображал в виде орехов: большие пальцы – косточки от абрикосов (из-за широких ногтей), указательные – миндаль (она грызла ногти, а я любил грызть миндаль), средние – каштан (потому что выпуклые), безымянные – грецкие (такие же кривые), мизинцы – лесной орех (из-за формы камня на кольце). Так-то было сложно соединить пальцы с нотами, а вот орехи с фруктами соединялись, и включалась вкусовая игра воображения, когда, например, миндаль сочетался с долькой мандарина, и лесной орех с ним сочетался, и все вообще было так продумано, что, независимо от того, как и что Офелия играла, миксы получались запоминающимися – пока я переживал эти эмоции и пережевывал вкусы, моя преподавательница долбила аккорды. Плодово-ореховым методом за три года