Капан - Сероб Хачатрян

А все феноменальное тогда происходило в жизни Геворга-ахперя: выезжая с отцом на объекты, он привозил какие-то железные и стеклянные фигурки; каждый день рассказывал, как отец дал кому-то в лицо или выехал с ним кататься на большой скорости; Бела-мама часто находила у него в кармане несколько рублей, брат врал, что отец дал, а оказывалось, что это он обчистил в детском саду однокашников. Он завел себе ножик-бабочку и носил его в носке за пяткой.

Несмотря на уже тогда очевидную разницу, спали мы в одной кровати и по ночам, рассказывая друг другу, что нового произошло за день или какие мысли в голове, интересовались друг другом и сопереживали – не было у меня зависти к нему, с его стороны не было покровительства, и у обоих не было понимания, как дальше сложится жизнь. Брат делился со мной деньгами, я с ним – музыкальными страданиями; мы могли ночью спорить, драться в кровати, обзываться, но если кто-то говорил «Все, я устал», «Больно!» или «Давай спать, а?», то другой обязательно извинялся и соглашался. Не знаю, как это называется и как это описывается, но, несмотря на все разногласия, было между нами это глубокое взаимопонимание. И я действительно не помню, какой такой менуэт Моцарта учил на протяжении года, но прекрасно помню все разы, когда я ныл в подушку, что ненавижу музыку, а брат гладил меня по голове и говорил детскую подбадривающую чушь типа «Все будет нормально, но ты хоть плачь тише, а то мама услышит. За нытиков, пианист, не идут замуж».

Глава 40

Гасить, компенсировать, подавлять и вытеснять

Оставаясь страшным как смертный грех – лупастый дистрофан с фиолетовыми висками и с ужасной дикцией, – я посчитал за счастье, что Офсана оказалась в параллельном «Б» классе. Для меня школа была скучным местом: читать, писать и считать меня научили еще дома, а из людей меня интересовала только мама.

С одноклассницей Шушан у меня сразу не заладились отношения – мы оказались соперниками за звание лучшего ученика класса, Нелли Арутюновна всегда говорила: «Снова, как всегда, лучшие Гарегин и Шушан», и девочку это, видимо, бесило. Первые несколько четвертей она мне сильно проигрывала: запинаясь, но стихи я читал лучше, писал грамотнее ее, тыры-пыры. Но потом произошли два события, которые сыграли ей на руку. Чтобы рассказать про первое, сделаю небольшое отступление.

Когда Сати-тати улетала в Москву к Геворгу-хопарю, то единственным ее наставлением было научить меня писать правой рукой, а то левой – знак Сатаны, а это никому не нужно. А в феврале 1988 года в Сумгаите зарезали несколько армян, и бабушке в спешном порядке пришлось приехать в Армению, чтобы помочь деду Григорию с переездом из Баку, где и его семье грозило попасть под раздачу, поэтому тикать нужно было как можно скорее. Квартирный вопрос в Капане нужно было решать в самые короткие сроки, поэтому и вернулась Сати-тати, которая еще со времен переписи населения в 1958 году знала весь город. Она приехала, чтобы найти людей, которые бы согласились на нормальных условиях обменять свою капанскую квартиру на бакинскую. Так, собственно, из нашего класса и исчез Маджид, с семьей которого Сати-тати провернула дело с обменом, – Григорий с женой, дочерью и внучкой переехал в огромную квартиру напротив музыкального училища. Пока то да се, пока чужую мебель вывозили в Баку, а Григорьеву ввозили (и тем и другим занимался Горгом-папа), Сати-тати навещала нас и, заметив, что я уже в первом классе, а продолжаю писать левой, взялась всерьез меня переучивать. Тогда был критический момент: мама забрала меня и уехала жить к Вартик-тати, чтобы Сати-тати не калечила мою психику. Горгом-папа не стал утихомиривать собственную мать, и ситуацию спасла моя покладистость. Чтобы порадовать бабушку Сатеник, я все-таки выучился писать правой, сохранив при этом способность совершать физические действия только левой. А чтобы маме не было так обидно, сказал, что это мне ничего не стоит – хотя хрена с два, конечно: ненавистная музыкалка, а еще и этот насильственный переход на праворукость стоили мне мучительных переживаний, но, тсс, знал об этом только Геворг-ахперь. А Шушан торжествовала – у меня пропал почерк, я делал кучу ошибок, первые пару недель приходил в школу с завязанной, будто сломанной левой рукой, но должен признать: с переносом пишущей руки сдал и оценки у меня какое-то время были не самые крутые.

И во втором случае я оказался в плену обстоятельств. Перед школой был небольшой пустырь, куда приходил Геворг-ахперь. Он через окно вламывался в школу, чтобы украсть кусок мела и написать на асфальте глупость про кого-нибудь из моего класса (например, «Шушан дура», но чаще что-то максимально бессмысленное типа «Шушан-мушан»). Там он еще играл в ножички, соскабливал серу со спичек, крошил ее со слюдой, высыпал в маленькое отверстие в земле, сверху ставил шуруп и бросал на него камень – происходили маленькие взрывы, а мы, сидя в классе, подпрыгивали и пугались. И вот в третьей или четвертой четверти первого класса Нелли Арутюновна дала нам задание написать сочинение на тему «Мой лучший друг». Дословно не помню, но я написал пять-шесть предложений в духе: «Мой брат Геворг хороший человек и заботливый брат. Геворг, как и я, очень любит маму. Он мой лучший друг, потому что понимает меня. Он самый прекрасный на всем свете». За это сочинение на следующий день я получил 5 за грамотность и 5 за смысл, но последняя пятерка уже во время занятий превратилась в двойку. Я и Шушан, единственные получившие 5/5, должны были перед классом прочитать свои сочинения. Помню, ее сочинение было про нее саму – что ее лучший друг она сама, которой она верит почти так же, как Ленину, но чуть больше, чем родителям, и хотелось бы так же со временем начать верить Нелли Арутюновне и что-то в этом роде – напыщенная херня, за которую, не упомяни она Ленина, скорее всего, получила бы парашу. Но это сейчас так можно сказать, а тогда я промолчал, поаплодировал даже и вышел к доске со своим сочинением. И вот, когда я закончил читать про Геворга-ахперя, эта грымза Шушан завопила на весь класс, что я наглый врун, потому что мой младший брат не такой хороший человек, каким я его описываю; все тогда еще выглянули в окно и увидели, как Геворг-ахперь, уже написав на асфальте «Моему брату Гарегину 5!», стоит и самодовольно смотрит на окна моего класса. Тогда