Капан - Сероб Хачатрян

часа четыре до тех пор, пока не онемел язык, не устали пальцы и не пробило на сушняк. Взвинченный, но в полной уверенности, что оставшиеся процентов девяносто можно сгрызть быстрее, я спустился домой попить, где столкнулся с пьяным Горгомом-папой. Увидев следы шелухи на моей футболке, он поинтересовался, что это все значит. И я ему соврал, впервые в жизни, что ничего, что это так, мы в школе побаловались. Отец всё просек, надавил и заставил сказать правду. За намерение помочь братьям он похвалил, а вот за вранье отчитал: дал мне всего стакан воды и потребовал, чтобы к утру я все сгрыз, сам, без маминой помощи и мухлежа. Грыз я их, пока не уснул за кухонным столом, и отец, карауливший рядом, отнес меня в кровать.

А близнецы потом часто оставались у нас дома, но бессмысленно – ели, играли, смотрели телевизор и не проявляли желания сделать вместе домашнее задание. В 1992-м, уже когда город стали активно бомбить, вся их семья оказалась в бомбоубежище, куда угодил снаряд. В тот день там погибло много знакомых, в том числе и близнецы с их психованной мамой и странной бабушкой. Горгом-папа корил себя за их смерть: за несколько лет до этой бомбардировки именно мой отец, видя, как я переживаю за Акопа и Ованеса, помог их семье перебраться из коммуналки за загсом в несчастную трешку рядом с больницей.

Глава 43

Из положительного – только резус-фактор

I

Бела-мама, взявшая шефство надо мной, не уставала попрекать отца, что тот растит другого их сына как редкостного придурка. Горгом-папа, утративший надежду, что из старшего сына выйдет толк и вырастет глава семьи, отвечал ей, что так и надо, и пусть-ка Геворик (так в семье звали брата, меня – Гогик или Гарик) и дальше растет как трава. Совсем мать расстроилась, когда произошло наше с братом негласное разделение: я стал маменькин и музыкальный, а Геворг-ахперь – папин и строительный.

Жизнь у отца была так построена, что утром рано ему никогда просыпаться не нужно было. Сначала он кафель клал по городу и был сам себе хозяин, а потом перешел на строительство теплиц и был уже владельцем предприятия, в котором у него разные обязанности выполняли его же друзья – Вруйр и Кармен (у остальных были свои занятия: Ско держал ресторан, Герасим рулил в текстильном цехе, а Убо был кем-то в местном аэропорту). Все эти парники ребята-с-моста строили в своих селах в связке с местным муниципалитетом, и дело это первоначально было отчасти организовано на их энтузиазме. Отец сам собирал каркасы и закупал семена, да и зародилось это как идея, как бы чем помочь родной деревне, чтобы почувствовать над ней свою потерянную, но живо ощущавшуюся княжескую власть. Заказы железа и стекла шли в Москву через Геворга-хопара, а капанский райком обязался выделить землю и найти людей, которые бы в этих парниках выращивали овощи и фрукты на продажу, часть денег от которой отходила городу, часть на зарплаты, а часть – отцу и его друзьям, всем примерно по трети. Начали они это году в 1988-м, и самая обширная сеть теплиц была построена, конечно же, в родном для Горгома-папы Шикагохе (и даже настолько разрослась, что соединила село с соседним Тцавом), а уже в начале 1990-х получили заказ построить такие же теплицы в Ленгрупе и у лампового завода под Каджараном.

Примерно каждый день, когда я уже был в школе, а мать в музыкалке, Горгом-папа после очередной пьянки просыпался около полудня от толчков вернувшегося из школы Геворга-ахперя. Отец просыпался с похмелья и гонял брата за водкой – если не было в холодильнике, то Геворг-ахперь бегал через мост в ресторан «Ско», где ему выдавали ледяную граненую стопку, и, приложив ладонь сверху, прибегал обратно домой, где отец, уже более-менее раскачавшись, готовил на кухне свою фирменную яичницу. Про эту еду есть две версии: по одной, маминой, было 237 разновидностей яичницы, по другой, брата, – всего 216. Рецепта особого не было: десять яиц взболтать, посолить, жарить на сливочном масле, есть хлебом вместо вилки и только из сковородки. Сам отец, вспоминает Бела-мама, утверждал, что яичницы его разнятся по дозировке самого важного ингредиента – души, которую он в нее вкладывал; чем сильнее его одолевало похмелье, тем больше души уходило на стряпню. Геворг-ахперь говорит, что его завораживало, когда Горгом-папа ставил перед ним большую дымящуюся сковороду, купленную когда-то только для этих яичниц, и торжественно сообщал: «Восемьдесят восьмой сегодня получился!» Брат мог ответить ему что-то типа «Мало! Позавчера тоже был восемьдесят восьмой!», тогда отец отвечал: «За водкой долго бегал, кураж растерялся. Но сегодня хорошо, неделю назад вообще тридцать седьмой еле получился». – «Ууу, – дерзил ему брат, за что получал обязательный покровительственный подзатыльник, – я хочу двести шестнадцатый!» – «Ешь давай, завтра попробуем на сто пятьдесятый замахнуться», – и вот так они вдвоем, рассуждая о душевности еды, уплетали эту яичницу, после чего выезжали на объекты.

Бывало, что они заезжали в детский сад (а позже и в школу), но по другой причине: у Геворга-ахперя там завелась куча подружек, сходящих по нему с ума, и отец с братом приезжали к забору, подзывали тех, которые брату более-менее нравились, дарили им мороженое и ехали дальше. Брат вспоминал, что, когда через день-два отец оставлял его в детском саду, то обязательно можно было видеть, как какая-нибудь девочка ходит с фингалом под глазом, который ей поставила ревнивая подруга, еще одна сама приносила ему пирожок, а третья, которую оставили без подарка, уже успела рассказать воспитательнице, что брат дарит то, что вредно для здоровья. Получив традиционных нагоняев, Геворг-ахперь окружал себя фанатками и сообщал, что вот та третья – стукачка, после чего обязательно находилась какая-нибудь ретивая, которая бросалась искромсать той лицо, а брат, конечно, даже и не думал их разнимать. Что касается собственных драк, то в саду Геворг-ахперь не забывал постоянно козырять, что он «Горгоми тыкха», поэтому его уважали. А девочки только и мечтали о том, чтобы брат их поцеловал, а в то же время он, подлец, отвечал, что если они хотят, то могут его поцеловать в щеку, губы же он держит для своей единственной. Весь зацелованный с макушки до пят, Геворг-ахперь, перейдя учиться в школу, гордился, что сам до сих пор не поцеловал никого.

II

В первый же день в школе Геворг-ахперь влюбился, и не в кого-то там, а в девятиклассницу Гоар Татевосян, стройную девочку со светлыми волосами, зелеными глазами, маленьким носом и пухлыми губами, в три раза выше него, для которой брат