Капан - Сероб Хачатрян

который, видя, как Бела-мама впахивает на кухне, помогал ей с готовкой. Чтобы сдержать Геворга-ахпера, Герасим вызывался играть с ним в войнушку, но часто прямо-таки умолял брата успокоиться. На это Геворг-ахперь шантажистски отвечал, что есть один способ от него избавиться – это принести в жертву собственных детей, чтобы брат мог издеваться над ними. Тема детей была для Герасима стремной: вернувшись из тюрьмы, он опять навещал Сильву, которая жила в деревне, но вот семью создавать с ней он не решался. Это мучение длилось уже больше десяти лет – жениться ли, будучи излечившимся лунатиком, на бывшей девушке друга, которую к тому же изнасиловал другой его друг.

Наговорившись про это с Белой-мамой и так в очередной раз ни на что не решившись, поздним вечером Герасим заходил в гостиную, чтобы попрощаться с нами, а я и Геворг-ахперь сидели и смотрели «Рэмбо». Иногда, посидев с нами чуть-чуть, он просил брата пересказать, о чем фильм, и Геворг-ахперь в миллионный раз, активно жестикулируя и понтуясь припрятанным ножиком, включался: вот есть крутой парень, он всех рубит, у него крутой нож, потом он встречает девушку-вьетнамку, она его спасает, а сама погибает, потому что на войне все погибают, кроме крутых парней. Муму добродушно улыбался Геворгу-ахперу, чесал загривок, просил не стать все-таки хулиганом и уходил, полный грустных мыслей. Так продолжалось год: Геворг-ахперь измывался над Герасимом, настаивая, чтобы тот принес ему в жертву своих детей, дабы он от него отстал, а потом опять пересказывал «Рэмбо». А ближе к концу 1991 года, когда уже стало понятно, что войны с Азербайджаном не избежать, Герасим сыграл с Сильвой свадьбу и первым своим делом выпил за семилетнего тогда Геворга-ахперя, с помощью которого осознал любовь к своим тогда еще не родившимся детям.

Глава 44

С куриными мозгами хватишь горя

I

До начала бомбежек помню Горгома-папу в двух состояниях – либо уставшим и расточающим афоризмы, либо пьяным и поднимающим нас с братом среди ночи, чтобы мы прочитали исторические стихи или отжались по пятьдесят раз. Иногда он доходил до такого состояния безумия, что раздевался догола у нас на глазах, тут же сам себя, театрально и много жестикулируя, порицал, что вот совсем куку, и уходил спать в ванную или утыкал свой желтый «жигуль» в стену дома и всю ночь бибикал – до тех пор, пока не приходил Ско, которому мать успевала позвонить, и не вырубал отца одним ударом.

Последнее происходило реже, потому что Бела-мама имела некоторую власть над пьяным отцом и могла двумя-тремя фразами его утихомирить. Это была мелкая ложь типа «Отоспись, любимый. Завтра Сатеник прилетает утром, нужно будет ее в больницу отвезти… Да спи ты, пожалуйста, завтра только она прилетит, сейчас-то что, тогда все и узнаешь, а тебе свежим надо проснуться» или «Брат твой звонил. Он выслал еще груз для теплиц, завтра надо ехать на вокзал… Да завтра это только будет, куда ты собрался среди ночи? На лимонад, чтобы завтра все быстро отгрузить». Чудо, что мать знала, на что нужно надавить и каким тоном говорить, чтобы отец не буйствовал, и еще большее чудо – что Горгом-папа, утром срывавшийся по ночному указанию матери то на вокзал, то еще куда, опять надравшись, продолжал верить ее россказням о срочных утренних делах.

Бела-мама, идеализирующая отца, говорит, что таким образом он давал ей понять, что между ними есть глубокое понимание, и что если Горгом-папа и буйствует, то это потому, что у него не было другой возможности кому-то излить безнадежную боль, которую он испытывал, – боль, что не совсем соответствует княжескому образу, который сам себе придумал, что не может быть хорошим отцом, что многое в жизни потерял и не сделал и теперь уже поздно исправлять. Мать говорит, что отец завидовал своему отцу Гарегину, который, живя при совке и подчиняясь его законам, смог добиться относительной личной независимости и почета в городе и, главное, вел себя так, как должен тот, у кого в жилах течет голубая кровь. А почет Горгома-папы заключался в том, что он затевал шумные пьянки, в друзьях у него были уголовники, которых он вытаскивал из передряг. Так, говорит Бела-мама, проявлялись его комплексы, связанные с тем, что отцу по одному ему понятным причинам было необходимо поддерживать популярность нашей семьи в Капане, завоеванную благодаря Гарегину-папи.

Поэтому видели мы его редко: у Горгома-папы было мало времени – он то спасал друзей, то ввязывался в общественные дела, то пил беспощадно. Но чаще он искал работу и подработку. Бела-мама вспоминает, что Горгом-папа иногда, приходя домой за полночь, крепко-крепко обнимал ее в прихожей и утыкался носом в плечо. Он с ней редко общался вообще, только вот так крепко обнимал и как будто одной силой воли справлялся с навалившейся усталостью.

Еще я запомнил отца как человека, который в нужный момент говорил нужные слова, после которых если и не становилось легче, то уж точно появлялось ощущение, что ты стал взрослее. После моей, своей или брата неудачи он твердил свое любимое: «Больше стараний, меньше страха», – это, как уже сейчас кажется, было его жизненным кредо. Про маму он рассказывал нам на ночь вместо сказок: «В вашу мать я влюбился после шести лет брака – столько мне нужно было, чтобы влюбить ее в себя, а потом уже самому некуда было деваться». Когда мы с Геворгом-ахперем жаловались ему на проблемы с девочками, он говорил: «Если хочешь, чтобы девушка тебя бросила, устрой истерику или ударь ее. Две эти вещи она не простит тебе никогда». Когда другие люди, не девочки, пакостили нам, он говорил: «Поставь на этом человеке крест. Когда ты подрастешь, не будешь иметь с ним ничего общего» – эту фразу Геворг-ахперь взял на вооружение, испортив играми в войнушку и медицину отношения со всем двором. Из моих знакомых тогда досталось Офсане, которую брат довел до слез игрой в «выживешь ты или твой ребенок», за нее тогда даже заступился малолетний брат Вазген, который получил свою порцию реальных пинков.

Отец корил себя за порчу карты, по которой можно было найти наше фамильное золото, – этой картой не воспользовался Гарегин-папи, и Горгом-папа тоже не собирался по ней откапывать клад. Отец считал, что клад может наследовать другое поколение, которое, возможно, будет слабым. А вот ему, сильному и упертому, это золото не нужно, чтобы обеспечивать семью. И пусть никто и не верил, что клад реально есть, но порча карты мотивировала Горгома-папу – он считал, что должен возместить утерянное своим детям. Отец говорил, что у него