Капан - Сероб Хачатрян

опохмелившись, увязался за Горгомом-папой в Чакатен, все еще лелея надежду остановить строительство теплиц. На точке зачистки уже были все, включая и Кармена, который, тоже не придя в себя после вчерашнего, отвел отца в сторонку, чтобы в последний раз попытаться донести до него мысль, что не нужны ему благотворительные понты – теплицы в родном селе – и что Кармен готов возместить все убытки, только вот останки пусть останутся лежать где лежат. Видя двух пьяных близких людей рядом и чувствуя себя как в сумасшедшем доме, Горгом-папа закричал, что вместо теплиц построит на этом месте вытрезвитель, чтобы все наконец очухались, – и ушел в лес. Чуть подождав, за ним пошел Эдвард-папи. Найдя Горгома-папу, он сказал, что мысль построить вытрезвитель вообще-то неплохая, но лучше было бы построить на этом месте церковь. И рассказал историю, как начальник цеха водил своих работников в шахты, чтобы крестить их детей. В таком случае, отметил дед, и не нужно перевозить останки, они могли бы остаться тут же, под будущей церковью, и послужить, так сказать, во всех смыслах фундаментом будущего строения. Тут и Горгом-папа, вспомнив рассказы родственников о том, как Гарегин-папи сшибал кресты с церквей, увидел в этом здравое зерно. Так, в центре строительства чакатенских теплиц началось возведение церкви, бригадирствовать на котором взялся Эдвард-папи. Полтора года, говорит Вартик-тати, мотался дед в Чакатен, чтобы следить за ходом стройки, которая, к слову сказать, шла исключительно из капанского мрамора. Иногда дед неделями не возвращался в Капан, оставался там, ночами что-то переставлял, а утром мог заставить строителей пересобрать все, что они сделали накануне. Вскоре Эдвард-папи отпустил бороду и через год заявил, что в целях сохранения церкви будет в ней саркавагом (диаконом, если по-простому).

Уйдя на пенсию, Эдвард-папи съездил в Эчмиадзин, где принял крещение и пару месяцев монашествовал в одной из тамошних церквей. Оттуда он вернулся с епископом (звали его Сероб), который, найдя адские ошибки в постройке чакатенской церкви (в частности, отсутствие земли вокруг и построек под усыпальницы, неогороженность территории), тем не менее освятил ее. Всего четыре месяца Эдвард-папи был первым и единственным диаконом церкви в Чакатене, которую официально ни за каким святым не закрепили, но среди сельского населения она называлась Церковь Начальника Цеха («цехи варичи экекгеци»). Мой дед служил в ней вплоть до начала марта 1991 года, когда Капан стали активно обстреливать. В одну из ночных бомбардировок снаряды угодили в чакатенские теплицы, снеся заодно и свежепостроенную церковь, в которой по счастливой случайности никого не оказалось. Понимая, что во время войны вряд ли удастся ее восстановить, Горгом-папа и Эдвард-папи все-таки выбрались в Чакатен, где откопали гробы с начальником цеха и его сыном и перезахоронили их на городском кладбище.

Глава 45

И твою маму тоже

Еще одной проблемой отца при постройке теплиц была перевозка стройматериалов из Еревана в Капан. Вруйр и Кармен экспедировали груз, чтобы он доехал, но никак не следили за его сохранностью. А возили напополам – то железные конструкции, с которыми не было проблем, то стекло большими кусками, которое билось сильно, потому что дорога была серпантином и вся в выбоинах. Горгом-папа искал разные способы борьбы с напастью: и менял машины (с ЗИЛа на КамАЗ) и водителей (с ереванских на грузинских, которые типа в горах лучше водят), и само стекло пытался потолще заказать – ничего не спасало. Тут и пришел на помощь Убо, придумавший с десяток крепежей, держателей и втулок.

Жизнь дураковатого Роберта была самая простая, если не считать того, что, во-первых, женат он был на бывшей любовнице моего отца, а во-вторых, всю жизнь грезил о том, чтобы летать, но мало что реального ради этого предпринял. Красный Барон, как еще называли его друзья, был чмо среди ребят-с-моста – его, например, спаивали, натравливали на посетителей в ресторане, Убо на них наезжал, получал за это по голове, и только после этого друзья как бы вписывались за него и весело колошматили новоприобретенных врагов. Ребята-с-моста терпимо относились к его желанию летать, даже подарили ему воздушный шар, но позднее, когда Убо устроился то ли мусорщиком, то ли работником склада в капанский аэропорт, всем стало понятно, что их друг невменько, потому что учиться управлять самолетами и заводить знакомство с начальством он отказался, придумывая самые невероятные отмазки.

По пьяни Убо любил рассказывать истории о летчиках всех времен: кто кого и сколько сбил, на чем летал и за кого воевал. Как вспоминает Бела-мама, больших знаний у него не было, ограничивался он пятью-шестью историями, которые мог рассказывать десять тысяч раз подряд, и обижался, если ему намекали, что он повторяется. Так бы все перестали его звать на пьянки, настолько Убо всех бесил, но Горгом-папа не давал друга в обиду.

Еще спьяну Убо любил рассказывать один вечный сон: «Апе, он меня догнал, клянусь мамой, догнал, Покрышкин гений, за дом залетел – и догнал! И стрелять давай, ду-ду-ду-ду, всего изрешетил, э!» Друзья просили Убо угомониться, но тот не унимался и, подменяя имена летчиков, продолжал: как он шел по городу спокойно, а тут из-за большого дома вылетал самолет, за штурвалом которого Ганс-Ульрих Рудель-Кожедуб, этот самолет двигался строго на Убо, он давай бежать, самолет за ним – Убо под машину – самолет взрывает ее – Убо в подъезд дома – самолет взрывает и дом – Убо бежит в аэропорт, чтобы сесть в истребитель, – самолет взрывает истребитель – Убо оказывается на взлетной полосе перед самолетом Руделя-Кожедуба, летящим на него, но Убо вовремя просыпается.

И вот как-то раз летом 1980 года Жасмин в очередной раз убежала с каким-то арой в Ереван на выходные, сказав мужу, что едет повидать мать. Убо, оставшись дома один, выпил порядочно, после чего пришел к нам домой за Горгомом-папой. Тому он сказал, что хочет с ним полететь в Ереван, чтобы он был рядом, а то там теща, мало ли что, надо забрать жену и пресечь все ее поездки бессмысленные. Не сумев отговорить друга, отец полетел с ним в Ереван. Пили они всю дорогу до тещи Убо, а еще останавливались в пяти разных ереванских ресторанах, где тоже пропускали по рюмочке. После этого они поспали в такси перед подъездом тещиного дома пару часов. Поднявшись к ней в квартиру, они встретили маму Жасмин, которая и слышать не слышала о том, что ее дочь в городе. Расспросив тещу, друзья поняли, что в свои приезды Жасмин любит проводить время в ресторане «Регина». Находясь все еще в очень пьяном состоянии, друзья поехали туда и застали Жасмин в объятиях какого-то местного