Капан - Сероб Хачатрян

жест князя, называет это Бела-мама: держать владения в красивом состоянии, несмотря на почти еженедельные бомбежки, чтобы азеры не подумали, что люди убежали из Капана или отчаялись, решив больше не следить за собственными домами.

II

Для многих удары установки «Град» были неожиданными, но не для Горгома-папы, который на следующий день после первой атаки сам за руку повел нас утром в школу. Там ему сказали, что занятия отменены, о чем родителей по телефону оповестили вчера, но отца такое объяснение не удовлетворило. Когда еще несколько детей пришли в тот день поучиться, их там перехватывал Горгом-папа и предлагал посоревноваться в беге вокруг школы. Так он целый день провел с нами, а вечером отвел домой, где находящаяся на грани помешательства и ожидающая новых взрывов Бела-мама устроила ему скандал, что он ополоумел, раз выводит нас на улицу, когда половина населения думает, где бы скрыться, а другая половина – куда бы вообще убежать из Капана.

Горгом-папа проигнорировал панику жены, а прошел в ванную и дал Геворгу-ахперю, испачкавшему брюки на занятиях бегом, таз и кусок хозяйственного мыла, чтобы тот постирал. Пока мой брат кряхтел над тазом, его друзья под окном кричали, чтобы он вышел погулять. Но к ним вышел наш отец и сказал, что Геворик никуда не выйдет. Тогда детвора спросила, чем это таким важным занят мой брат, что не может выйти к ним. Геворг-ахперь, замучавшись с брюками, умоляюще посмотрел на отца, чтобы тот не говорил его друзьям, что он занимается женским делом. Но Горгом-папа это и сказал, да еще и добавил, что, помимо стирки, брат еще останется мыть полы, так что ждать его не нужно. Геворг-ахперь вспоминает, что тогда хотел от стыда провалиться на месте, но, послушавшись совета отца, он, только выйдя из подъезда, тут же дал под дых одному из приятелей, отбив у других всякое желание над ним издеваться.

Отец поделился с матерью мыслью, что если люди уедут, то Капан опустеет, а врагам это и нужно, чтобы потом в пустой, но пригодный для жизни город нагнать своих людей, заселить его и считать частью Азербайджана. Бела-мама считала, что в первую очередь нужно позаботиться о собственных детях, которых лучше бы вывести за пределы города, пока взрывы не прекратятся, но отец был непоколебим – вся наша семья останется в Капане и каждый должен вести себя достойно. Мать призналась, что уже говорила с Геворгом-хопарем и тот на днях прилетит, чтобы забрать детей в Москву. Горгому-папе пришлось подробно показать матери, как азеры стреляли – оказалось, что всего в тот день было пущено девять снарядов, точки падения которых составляют квадрат три на три километра, при этом наиболее дальние бомбы упали в нескольких сотнях метров от школы (почти за полкилометра от нашего дома), так что вся ее паранойя не более чем ее паранойя, никто никого не подорвет. Бела-мама взяла тогда Горгома-папу на принцип, сказав: «А если долетит до нашего дома?» Отец ответил: «На следующий день после того, как бомба попадет в наш дом, я сам упакую наши чемоданы». Мать ответила: «Бомба может так упасть на наш дом, что и увозить никого не надо будет». Отец ответил: «А тут уж ничего не поделаешь».

Что касается отцовских друзей, то все, кроме Герасима, согласились с доводами моего отца и были готовы действовать, чтобы не сдать город азерам. Мощно включился Ско, который с войной поступил следующим образом: сначала он помогал всем с переездом, с покупкой-продажей квартир; армяне, живущие в Азербайджане, по-прежнему были готовы, несмотря на войну, жить в Капане, и капанские азербайджанцы еще не все уехали в этот момент, на чем арцахский и заработал большую сумму – за огромную комиссию он помогал в оформлении недвижимости. Горгом-папа злился на него за такой бизнес, но Ско объяснил, что без него многие вообще бы уехали, ничего не получив, а скорее всего, и умерли бы здесь. И арцахский не знал еще, насколько он близок к правде: занимался поначалу домами и квартирами, но вскоре был вынужден перестроиться на организацию похорон – и тех, кто переехал в Капан с его помощью, и тех, кто не успел еще воспользоваться его услугами.

А вот Муму, не пожелавший в этом участвовать, признался, что с войной его отъезд никак не связан – он давно уже хотел уехать с Сильвой куда подальше, где нет напоминаний о ее (в частности, Ско) и своих бывших, об умерших – или просто нет насмешек пьяных друзей. Бела-мама говорит, что, скажи это Муму в мирное время, никто бы ему не перечил, но, когда началась война, любая мысль трактовалась иначе. Поэтому ребята-с-моста (и примкнувшие к ним уже два Григория – сыновья бывшего председателя спорта Артура) единогласно признали, что отъезд Герасима связан не с желанием спокойной жизни, а с трусостью, поэтому помогать ему никто не стал. Всем было тем более неприятно, что уезжать Герасим собирался, не имея детей, в то время как у всех остальных были дети, но они никуда не уезжали. Уезжал Муму еще по одной причине: он нашел свою маму в Москве и та вроде как была готова поселить его у себя. Бела-мама зло размышляет, что и Герасим, и мой отец всю жизнь пытались сами взорвать к чертям этот город; но у отца от мысли, что это делают азербайджанцы, стыла кровь в жилах, а Муму однажды пошутил: «Считайте, что я завидую азерам и не могу поэтому жить в городе, который разбомбил не я».

Желающие уехать действовали вразнобой, у них не было вожака, который бы всех координировал, – да и дальние родственники были разбросаны по всему миру (многие уехали тут же в Ростов или в Москву, другие – в Глендейл или во Францию потом). К паникерам, которых было большинство, относилось и руководство города, в том числе и мой двоюродный дядя Артур. Этот родственник из Каджарана жил на Шаумяна и был главой местного городского собрания. В день первых взрывов он в спешке убежал из своего кабинета, оставив свет включенным. На следующий день, когда он пришел на работу, то заметил, что в стене, за которой был его рабочий стол, пулей пробита дырка, аккурат там, где, по идее, он сидел. Точно такие же дырки были пробиты в стенах других кабинетов руководства города. И когда бюрократические шишки обнаружили, что на них совершено массовое покушение, то занервничали и развесили по городу кучу предупредительных объявлений, установили громкоговорители, по которым постоянно сообщали о комендантских часах и прочих мерах предосторожности, организовали переселение людей в Каджаран. Все эти дерганья