Капан - Сероб Хачатрян

Ту ночь, а потом еще несколько дней подряд город бомбили безостановочно. В ресторан «Ско», ставший штабом тех, кто был настроен уверенно и хотел оставаться в Капане, поступала информация о снесенных зданиях и убитых людях. Из тех, кто был близок к нашей семье, погибло сразу несколько: ереванского следователя, к тому моменту отца восьми дочерей, убило насмерть в аптеке рядом с городским рынком, куда он забежал, чтобы взять лекарства для раненых; Артур, его мулатистая жена и Григорий-старший погибли в собственном доме – точнее, первый удар этого дня бомбардировок был нанесен в основание 16-этажного дома за спиной памятника Давид-Беку, обрушился весь дом, погибли все жители; вторая дочь старого друга семьи Арцвика Асмик погибла на улице с мужем и детьми; несколько пгверчских братьев и сестер Сати-тати вместе с семьями, а также сестры и братья некоторых ребят-с-моста погибли в разных концах города.

«Как я к вам быстро добрался – это вообще, э, понимаешь ли, в чем дело, легенду можно писать, какой я путь прошел и сколько денег за это заплатил», – рассказывает Геворг-хопарь. Но действительно, дядя приехал из Москвы в Капан быстро, уже на второй день бомбежек, и направился сразу в подвал ресторана «Ско», где мы уже успели похозяйничать – поставили в нашей комнате телевизор, видеомагнитофон и крутили фильмы со Сталлоне и Шварценеггером. Помню, что при полном мраке он зашел к нам и тут же, узнав, что Горгом-папа в Турции, заявил, чтобы мы собирались, потому что сейчас же полетим в Москву. Ну и понятно: на улице ждет машина, в Ереване – самолет, а в Москве Сати-тати в истерике. Бела-мама ответила, что ценит его желание помочь, но она ждет мужа, которому обещала никуда не уезжать, пока стоит дом, в котором находится наша квартира. Так и не дождавшись приезда Горгома-папы из Турции, дядя тем же вечером улетел в Москву, взяв с собой семью Герасима.

IV

Горгом-папа, вернувшись после двухнедельной поездки в Турцию, погряз в депрессии. И дело даже не в том, что он и Титико приехали, оставив конфорки в Стамбуле и так ни одной и не продав, а продав только золото, да и то по дешевке и ради того, чтобы хватило денег вернуться обратно. И не в том, что половина домов в Капане была разрушена, а по городу шастали присланные из столицы боевики, которые ужесточили комендантские часы и автобусами вывозили людей в Каджаран. И не в том, что его родной брат прилетел в Армению, чтобы без его ведома забрать его семью в Москву. И даже не в том, что несколько знакомых, увиденных отцом на центральной площади перед мраморным мостом, бросились поносить его последними словами за то, что он задержал их в Капане, из-за чего погибли их родные, а его план жить обычной жизнью потерпел крах.

В депрессию его вогнало то, что никому из капанцев и дела не было до того, что отец смог взобраться на Арарат и подорвать несколько метров его высоты. Горгом-папа рассказал про эту диверсию нам и своим друзьям, те рассказали другим, об этом даже сообщили по местному телевидению, но эффект оказался ровно обратным: капанцы не стали вдумываться в символическую значимость этого взрыва и возненавидели Горгома-папу за зазнайство.

А добило отца столпотворение перед гостиницей «Зангезур». Горгом-папа шел от моста к ресторану «Ско», чтобы встретиться с нами, и увидел, что через дорогу стоит толпа с разными флажками (кто-то даже перевернул армянский флаг, сделав его типа колумбийским, а стоящий в первых рядах Кармен держал в руках половину армянского флага, думая, что сделал из него румынский), а вперед выходили детские и взрослые ансамбли с музыкальными инструментами и пели гимны стран мира. У отца и стоящего рядом с ним Титико был шок: город в разрухе, а человек пятьсот горланят с утра перед гостиницей и распевают «Марсельезу» и прочие гадсейвдзекуины. Понимая, что своим появлением на этом концерте они могут навлечь очередную волну негодования, Горгом-папа отозвал в сторонку Кармена, который им поведал, что гимны поют в адрес делегации европейских миротворцев, которые уже несколько недель как в Капане, но за пределы гостиничных номеров пока не выходили. А ведь это, продолжил Кармен, важно, чтобы встретить людей по-семейному, по-домашнему, чтобы они нам помогли, закончили войну или вывезли из страны.

Отец, не дослушав друга до конца, психанул и, обозвав Кармена трусливым жополизом, двинулся в сторону ресторана «Ско». Зайдя туда, он бросил нам с Геворгом-ахперем мешки с фундуком и мандаринами (Геворг-ахперь: «Чтобы расколоть фундук, тебе нужен мой нож. А где ты его возьмешь? Понятно же, ты отдашь мне половину своих орехов, а я тебе – один мандарин»), обнял Белу-маму, крепко поцеловал ее и тут же отозвал Ско в одну из комнат, куда с ними пошел и Кармен. Там отец разразился тирадой, что все эти миротворцы, которые вряд ли даже иностранцы, – говноеды, а люди, поющие им гимны, – говноеды вдвойне, а те, кто за этот месяц успел уже уехать из города, – говноеды в арифметической прогрессии, а если друзья сейчас станут ему перечить, то будут говноедами в геометрической. Ско и Кармен помолчали в ответ, и тогда отец поведал, что на обратном пути из Турции они с Титико заехали в Горис, где встретили приятеля Ско из Керчи, который доставал им когда-то левисовские джинсы и банановые презервативы. Как выяснилось, этот фарцовщик переориентировался с импортных товаров на оружие, – и вот Горгом-папа договорился с ним о поставке в Капан сотни «калашей», нескольких сотен гранат, нескольких тысяч патронов и двадцати снайперских винтовок.

Не дав друзьям опомниться, Горгом-папа заверил, что никто ни в кого стрелять не будет – оружие нужно, чтобы показать населению, что Капан никому не сдастся. Те, кто мог уехать, уже уехали, так что главное теперь – сохранить в Капане тех, кто еще терзается сомнениями, выбирая между патриотической привязанностью к собственной земле и объективной оценкой происходящего. Там же, в подвале ресторана «Ско», Горгом-папа, узнав, что один из ближайших его друзей, Герасим, уже дал деру, поклялся никогда в жизни больше не общаться с ним. Мысль о трусливом друге никак не уживалась у Горгома-папы в голове: сдрейфить мог кто угодно, но не тот, кто несся в детстве добывать порох, участвовал в сотне драк, убил человека, долго держал в тайне свою влюбленность и успел посидеть в тюрьме. Мама, намекая, что вообще-то и нам бы лучше свалить, услышала от него: «Что в мирное время, что на войне – какая разница?! Неужели так сложно быть нормальным человеком?» В общем, за непоследовательность Герасим был проклят раз и