Капан - Сероб Хачатрян

На следующий день город опять бомбили, и на этот раз мы побежали не в подвал ресторана «Ско», не в ближайшее бомбоубежище в соседнем доме, а в самое крупное бомбоубежище, которое находилось под трибунами городского стадиона. Туда же прибыли и остальные отцовские друзья с женами и детьми. В тот день были слабые взрывы, и у нас, находившихся глубоко под землей, не возникало параноидального ожидания, что вот сейчас бомба шарахнет в затылок. Там было пусть и сыровато, но кто-то постоянно разводил сухое теплое молоко, раскладушек на всех хватало, а бабушки в одном из больших помещений уютно смотрели «Богатые тоже плачут», при этом сигнал антенны был настолько плохой, что смотреть можно было только в полном молчании. Как потом оказалось, внук одной из этих бабушек записывал сериалы в Каджаране и на выходных привозил несколько VHS. Так мы попали в место, которое мой отец перед отъездом в Турцию проспонсировал, а его друзья подготовили. «В тот день, – говорит Геворг-хопарь, – твой отец стал главарем сопротивления». Так его в бомбоубежище и называли – «араратский подрывник», более того – вскоре объявилось несколько групп студентов, которые собирались в экспедицию на следующий подрыв Арарата. Отец пытался задержать их в городе, где толку от них было бы больше, но остановить молодежь было невозможно. Родители их приходили со скандалами к Горгому-папе, что он посылает детей на верную смерть. Тогда отцу пришлось собирать всех и убеждать сейчас остаться и помочь, а Арарат всегда можно взорвать в мирное время. Так никто никуда не поехал, и эти студенты стали отцовскими боевиками.

Бела-мама, правда, отвергает мысль, что кто-то посчитал Горгома-папу таким ответственным человеком. «Ничем он не руководил, никому не приказывал. Он вел себя в подвале так, как вел бы себя в обычное время». Ночью того дня отец организовал шашлыки на стадионе, куда пришли люди и из других бомбоубежищ. Поле стадиона было освещено естественным светом. Казалось, что на небе нет места для хотя бы еще одной звезды – настолько было ярко. Титико, стоявший тогда рядом со мной и Геворгом-ахперем, объяснил, что после бомбардировок всегда так – воздух разряжается, рассеиваются облака, что-то там конденсируется, что было уже сложно для моего девятилетнего мозга, – а брат ему ответил, что пусть тогда всегда бомбят. «Ваш отец, – сказал Титико тихо, – этого и добивается». В ту ночь разнеслась весть, что благодаря Горгому-папе в городе появится оружие, которое будет распределено среди мирного населения. Ту же ночь я и Геворг-ахперь провели на воздухе, сидя на верхних скамейках стадиона, поедая фундук и мандарины и глядя в звездное небо. «А отлично, да, на войне?» – спросил типа тогда Геворг-ахперь, но я ему ничего не ответил: рот был забит мандаринами, а на звезды невозможно было наглядеться.

Глава 47

If you’re gonna be two-faced, at least make one of them pretty[43]

Пока летом 1991 года отец занимался агитацией, чтобы удержать капанцев в городе, загрустил арцахский. Он осознал, что жизнь – чудовищное недоразумение. Как-то Горгом-папа заехал в ресторан, чтобы завезти, как и договаривались, ему на кухню овощи, выращенные в теплицах. Тогда Ско и разоткровенничался, выпалив примерно следующее: в этом году его старший сын Нарек должен пойти в первый класс, но вряд ли вообще будет учиться, потому что картавит после падения из окна. (Все не было случая рассказать об этом. Как-то все веселились в гостях у Вруйра, в квартире на пятом этаже. Ско крикнул на Нарека, чтобы не шумел, тот продолжал веселиться, и тогда арцахский выбросил его из окна. Удивительно, что, во-первых, тот почти ничего себе не сломал, потому что упал на бельевые веревки с одеждой и мягко приземлился, сломав только мизинец, а во-вторых, что Ско не было за этого никакого общественного порицания.) То же самое с младшей дочерью: должна бы была пойти в сад уже, да вот война все портит; ресторан превращен в убежище, куда заглядывает всякий сброд, которому и в укрытии не откажешь, да еще и кормить приходится; брат Сымбат, ради которого Ско по молодости затеял переезд в Капан, убежал в Иран, и от него никаких вестей; жена еще, Жасмен, – самая большая боль.

Жасмен считалась второй по красоте женщиной Капана – после Белы-мамы, конечно. С моей матерью она приятельствовала, но не сказать, чтобы они были лучшими подругами: общались их мужья, поэтому и они общались. При этом Бела-мама всегда была сдержанная, высокомерная, чуть отчужденная, а вот Жасмен, видимо ревнуя к ее красоте и уму, постоянно суетилась за столом, часто ездила в Москву за шмотками, имела – невиданное дело – личного парикмахера, а также, что, собственно, и бесило Ско, не уставала упоминать о мужчинах, которым нравилась: кто-то ей мог букет подарить, кто-то – сказать комплимент, а она рассказывала об этом в кругу друзей Ско. Тот не особо-то и напрягался, но чем дальше, тем больше откровенности Жасмен себе позволяла.

Помню случай, произошедший осенью 1991 года, когда нас вновь отправили в школу. Уже первого сентября ко мне и моим школьным приятелям подошли одноклассницы с предложением сыграть в «Целуй не целуй». Я, Алан, слабоумные близнецы Акоп и Ованес и еще кто-то стояли в оцепенении вдоль забора за школой, а к нам по очереди подходили девочки. Они долго и пристально нас рассматривали, потом одна из них целовала кого-то из нас в щеку, за что чаще всего получала по заднице от подружки, которая до нее уже успела поцеловать поцелованного ею парня. Алана целовали чаще, ему даже это нравилось, но случайно за школу, пока мы играли, зашла Офсана, из-за чего мой одноклассник засмущался, ударил себя кулаком между ног и убежал. Прибежал еще Геворг-ахперь, взобрался на дерево, под которым мы играли, и стал нас подкалывать – в основном он настаивал, чтобы кто-нибудь наконец кого-нибудь поцеловал в губы. А расстроившись, что его все игнорируют, Геворг-ахперь крикнул нам, что мы все слабаки, а вот он – он-то уже поцеловал самую красивую женщину в губы. Офсана ему ответила, что врет он все – Гоар на него даже не смотрит. Брат ответил, что речь не о Гоар вовсе, а поцеловал он в губы Белу-маму. Тут, конечно, взбеленился я – я-то понимал, что мы оба уже достаточно взрослые, чтобы никоим образом не целоваться с мамой в губы. Это же понимали и мои одноклассники, в едином порыве издавшие звук «буэ» и закричавшие, что это мерзость. От стыда за