Капан - Сероб Хачатрян

швырнул карты на стол, а Кармен, сидящий напротив него и оказавшийся единственным, кто в этом кону еще держал свои очки на руках, радостно захлопал в ладоши и сгреб кучу денег к себе. Я, держа злость на него за обломанный день рождения, выпалил: «А чего ты радуешься? У тебя вся семья погибла!», за что получил увесистую оплеуху от Горгома-папы.

Подвал, где погибла карменовская семья, был одним из немногих в городе, на который Горгом-папа не установил бронированную дверь. Сделано это было из-за отъезда Герасима, жившего в этом же доме, но Кармена это мало утешало. Теперь уже он, выждав траурные сорок дней, перестал общаться с друзьями. А к лету 1993 года он записался в «отряд четырехсот», который должен был со стороны Карабаха выдвинуться в тыл к азербайджанцам и сорвать блокаду Капана. Та операция увенчалась успехом, на три месяца в городе был восстановлен мир, но вот из четырехсот бойцов выжили, как потом узнали, всего двадцать, и Кармена среди них не было.

Глава 49

Вихрь сошедшихся обстоятельств

Бела-мама помнит один момент в самом начале бомбардировок. Тогда еще Азербайджан палил по городу не точечно, и одна из бомб угодила на улицу Шаумяна, где проходила главная канализационная сеть. Котлован, образовавшийся после взрыва, был порядка тридцати метров диаметром и столько же в глубину. Все крысы, шастающие по трубам, рано или поздно скатывались в эту яму, из которой выбраться было невозможно. Там скапливались полчища прыгающих и визжащих крыс, распространяющих вокруг невообразимый шум: «Как будто кто-то проник в родильный дом и испугал всех младенцев» – так про это вспоминает моя мама.

Горгом-папа распорядился, чтобы к вечеру, когда воронка будет заполнена тварями, прикрыть заглушками канализационные выходы. После этого, как только вода в яме опустилась, он вылил на крыс несколько канистр солярки и поджег. «Сделал то, о чем мы мечтали все детство», – говорит Вруйр, вспоминая времена, когда они, будучи молокососами, пытались поджечь школу или хотя бы взорвать фонарный столб. Крысы закричали в разы сильнее, они взлетали над ямой, но стоило им попасть на землю, как отец и его знакомые камнем вышибали им мозги или ногой выпинывали обратно. Дети были счастливы, семилетний Геворг-ахперь (которого отец привлек к этому аттракциону) радовался, взрослые назвали этот поджог «турецким вулканом».

Вечером, когда Горгом-папа пришел домой, Бела-мама ему сказала, что чудовищную мелодию в городе теперь нужно сменить на что-то более красивое. Отец понял мать буквально и распорядился, чтобы в каждом доме, где есть люди, умеющие играть на музыкальных инструментах, были скрипка, гитара или пианино. Пианино, стоявшее в нашей квартире в детской комнате, Горгом-папа перетащил в гостиную поближе к окну. С тех пор, как только заканчивалась бомбежка и мы возвращались домой, Бела-мама играла на нем бетховенскую «Лунную сонату», которую подхватывали соседи, – так мелодия разносилась по всему городу: от ГЭС до Шаумяна, от железнодорожного вокзала до Черемушек – по всей горной чаше, в которой находился Капан. Отец настаивал, чтобы мать сыграла что-нибудь пожизнерадостнее, но Бела-мама настаивала, что после бомбардировок именно что-то такое меланхоличное и чуточку жизнеутверждающее нужно людям.

Чего отец не учел, это что нервы азербайджанцев – занимавших до сих пор позицию мучеников, которые пытаются отстоять законно принадлежащие им земли, – не так уж и крепки. И они не долго терпели такие унижения – произошел жестокий обстрел города, после которого Горгом-папа, вернувшись из Турции, увидел, что в Капане особо не осталось людей, чтобы играть и петь. Поэтому оставшимся людям он выдал другие инструменты – автоматы, снайперские винтовки и патроны. Единственная засада состояла в том, что к двадцати снайперским винтовкам не прилагались оптические прицелы. Их, а также несколько комплектов бронежилетов, которые по факту не являлись военными единицами, отец попросил прислать Геворга-хопара. «Дорогой брат, – писал дядя в письме, которое было обнаружено в коробке с прицелами, – присылаю тебе все, что ты просил. Я, понимаешь ли, в чем дело, волнуюсь за тебя. Поэтому ставлю в известность, что свою деревянную дачу в Малаховке я снес и вместо нее планирую возвести кирпичное здание, в котором обе наши семьи могут жить в мире и спокойствии. Призываю к благоразумию, дорогой брат. Дом, который я построю, будет большой и красивый – в нем хватит места всем, в нем ты можешь быть счастлив, жарить шашлыки и купаться в озере». Горгом-папа читал вслух всем нам, пропуская «понимаешь ли, в чем дело» и проговаривая «бла-бла» на задушевных моментах. «Тут еще постскриптум. "Дорогой брат, прости, но один из оптических прицелов я оставил себе. Очень уж мне понравилось". Вот гондон!» – крикнул в сердцах Горгом-папа. «Вот гондон!» – подхватили я и Геворг-ахперь, и с тех пор никак по-другому Геворга-хопара не называли, чего наш грустный отец, правда, не заметил.

«У Горгома было такое ощущение, – говорит мать, – словно весь город, задавая идиотские вопросы, проверял, где же проходят границы его терпения». Бабушки, сидящие на скамейках, увидев отца, принимались причитать, что он всех угробит. Старейшины города хватали за края рубашки и волокли посмотреть на какой-то погреб, который они вырыли еще в 1942-м, думая, что скоро придут немцы и всех убьют. Был один умник, продемонстрировавший отцу самодельный электрический стул, но Горгом-папа от греха подальше сдал его в милицию. Детвора постоянно просила у отца подарить пулю или показать, как выглядит танк. Отцовские ровесники, многие из которых поступили на службу в городскую администрацию, отказывались с ним сотрудничать, но требовали поставок стекла, сами при этом лицемерно пакуя чемоданы, чтобы уехать навсегда. Их жены на каждом углу пускали слухи, что Горгом-папа все это затеял по пьяни, а наша Бела-мама давно на него плюнула и завела себе любовника-виолончелиста из ереванской консерватории. Про нас с Геворгом-ахпером говорили, что мы самые невоспитанные дети, потому что наши родители насильно выслали Сати-тати в Москву.

Правдой из этого было только то, что отец действительно много пил. И когда он завез в город спирт, то все только и шушукались, что это он собрался устроить себе праздник. На самом же деле все это добро пошло на изготовление коктейлей Молотова, которые Горгом-папа потом сам завозил в каждый капанский дом, чтобы в случае прихода азербайджанских войск было чем отбиваться. Отец старался не обращать внимания на злопыхателей, проговаривая, в первую очередь себе, свое фирменное «Больше стараний, меньше страха» и считая, что эмоции не стоят внимания, смерть стоит нескольких минут траура, а что реально стоит делать – так это заботиться о Капане. Еще отец говорил, что война – это, конечно, полная дурость, но раз уже вышло так, что