Капан - Сероб Хачатрян

в итоге ранило осколком, что она сейчас оказалась в больнице, на это я говорил: «Не как Орфей, конечно, но хорошо, что только ранена». Люди у меня спрашивали: «Что, какой Пигмалион? какая Пандора? какой Аякс?» – а я рассказывал им краткую историю героев, за что меня называли умницей и прощались. Про Аякса я говорил много, потому что люди, бывало, звонили со сплетнями – рассказать о том, как кого-то оглушило взрывом, или что у кого-то произошел нервный срыв, или что кто-то бежал и со страху врезался в стол, – и когда они добавляли: «С ума сошел, словно с цепи сорвался», – я говорил: «Как Аякс, в безумии зарубивший быков за то, что ему не отдали доспехи Ахилла». Эти мои разговоры продолжались несколько месяцев.

В начале 1992 года Геворг-ахперь вновь взял меня на похороны животных. Оказалось, что без меня он не сжигал тела, а складывал их в разных ямах, чтобы сделать огромный костер. В один февральский день мы с ним собрали в центральном парке, который в тот день был безлюдным, огромную гору, метра в полтора высотой, – и все это были останки бездомных собак и кошек. Было холодно, поэтому брат не пожалел солярки, вылил целую канистру и поджег. Поднялась дикая вонь, и я отошел подальше, а брат, найдя какую-то железяку, стал ковырять в горящей массе и доставать оттуда кишки и прочий тягучий огонь, которым размахивал вокруг головы, и выкрикивал победные кличи.

Уже тогда я и Геворг-ахперь прекрасно знали, что в центральный парк бомбы падать не будут. Одна бомба обязательно падала перед нашим домом, либо пугая рыбу в Вачагане, либо разрушая и так находящийся в руинах загс, другая – к длинному дому у главного перекрестка, третья – близ городской администрации, а четвертая – рядом с «Сюником»: так образовывался четырехугольник, куда азербайджанцы всегда направляли свои снаряды, когда обстреливали центр. Поэтому, когда во время нашего ритуального поджога послышались взрывы, мы даже не испугались. Геворг-ахперь встал по направлению к границе с Азербайджаном и, показывая кукиши в ее сторону, еще больше зашелся в раже. Я, стоя рядом с ним, тоже показывал туда кукиши – и, честно, более прекрасного момента в своей жизни не припомню. Мы двое, восьми– и девятилетний придурки, знаем, что в нас бомбы не попадут (а они в этот момент взрываются в трехстах-четырехстах метрах от нас – это азербайджанцы пытаются напугать население, им не нужно никого убивать, они хотят, чтобы мы уехали, а они заселят потом наш Капан своими людьми), поэтому радуемся, будто бы знаем, что наш враг из себя представляет и на что он способен – нам ничего не страшно.

Напоказывав кукишей, брат вернулся к колупанию в горе трупов и неожиданно резко дернул железкой. Сгусток пластмассообразной жижи, взлетев высоко, плюхнулся мне на ту же руку, на которую Геворг-ахперь несколько месяцев назад уронил камень. Я опять упал в обморок, брат опять утащил меня домой, где Бела-мама быстро сообразила и сдернула с руки горящую субстанцию. Я открыл на мгновение глаза, увидел собственные окровавленные кости и снова отрубился. Придя в себя, я обнаружил повязку на руке и Геворга-ахпера, стоявшего в углу. Передо мной еще сидел Горгом-папа, который, только я открыл глаза, сказал: «Привет, коброчка!» – потому что руку я держал именно в форме змеи. Отец сказал что-то подбадривающее, но потом сообщил, что для меня, чтобы я не попал в руки брату-разгильдяю и не просиживал штаны ради телефонных неудачников, он придумал дело. На следующий день, разбудив меня с утра и накормив фирменной яичницей (которая, «как стали бомбить, так за 150 вообще не получается»), он повел меня за руку ко входу в универмаг, где уже толпилась уйма народу. «Сиди тут, читай книжки и держи нам очередь», – сказал отец, принес из ресторана «Ско» складной стул и ушел, пообещав, что придет вечером, а кормить меня будет Ско.

Вообще-то у нас дома никогда не было недостатка в еде, у нас даже мандарины были круглый год, долма каждый день, а хаш и хашлама – в конце недели, поэтому я не понял, зачем тут стоять. Но мне выдали номер, кажется 78, и просили выкрикивать, если я услышу 77. К концу дня я обменял сначала свой 78 на чей-то 83, а потом на 91, думая, что это такая игра, а отец сейчас придет и все объяснит. Но Горгом-папа пришел и наорал: вместо того чтобы продвигаться по очереди вперед, я, наоборот, скатился вниз, поэтому, если сегодня скинут товар, то нам ничего не достанется. Раздосадованные, мы пришли домой, где мне Бела-мама объяснила: конечно, у нас дома все есть, конечно, с голоду мы не умрем, Горгом-папа всегда достанет любой продукт, но если я отстою очередь, то нам не придется просить других людей о помощи.

На следующий день, вновь придя к универмагу, я перевернул свой квиток «91» и выдал его за «16», но Горгом-папа, придя за мной, снова был не рад. На этот раз, правда, потому, что ничего не скинули на продажу. Сколько я ни стоял в тех очередях, так по моим номеркам мы ничего и не купили. Уже через два дня я был первым в очереди и постоянно об этом сообщал, но бессмысленно. И пока это стояние вроде как закаляло мой характер, ко мне частенько прибегали Геворг-ахперь и мои одноклассники. Вторые приходили передать домашнее задание, а вот брат появлялся, чтобы хмыкнуть и пойти дальше по своим делам.

II

Имея кучу свободного времени, брат нарывался на разные неприятности; он знал, что наш отец стал большим человеком в городе, поэтому, если ему нужно было у кого-то что-то отобрать, он пользовался «Горгоми тыкха ем!», и ему отдавали то игрушку, то целый велосипед. Бывало, что давали по голове, а брат потом заявлял отцу, что его, мол, не все в городе уважают. Если на прогулке Геворг-ахперь видел людей, то обязательно доставал свой ножик-бабочку и, размахивая им, проходил сквозь толпу, никого не замечая. Брат не умел курить, но перед старшеклассницами выделывался, выкуривая сигарету не взатяг и отхлебывая из фляжки, в которой была обычная вода.

Я как-то прогуливался с ним по городу в поисках дохлых животных, и брат, завидев боевика в камуфляже, патрулирующего район, достал нож и начал крутить. Боевик взял брата за шкирку и отобрал оружие, сказав, что нечего шляться по улице. Брат орал ему в лицо: «Я сын Горгома, ты чего, верни, а то будешь сосать жопу моего отца, понял! Верни немедленно, если хочешь умереть в собственной постели, понял!» Боевик пытался не реагировать, но тут