Капан - Сероб Хачатрян

И вот я со спичкой во рту застыл в ожидании, когда Горгом-папа скажет «Нет», а я скажу свое «Никогда этому не бывать», перекину во рту спичку, встану и выйду вслед за отцом. А отец сидел и молчал, и я не знаю, о чем он думал: то ли о том, что если передвинуть гору, то через аэропорт можно организовать грузовые поставки овощей на юг России (был такой план); то ли о том, что Сардар все-таки пожал руки Ленину и Сталину и отказывать ему глупо; то ли о том, что если перекопать гору, то люди увидят, насколько он сам благороден, проникнутся к нему, и именно это убедит их остаться в городе; то ли о том, что сама идея перекопать гору – дикая и сделать это стоит хотя бы потому, что это может быть весело. Горгом-папа чуть-чуть подумал и сказал: «Хорошо», а я, готовый сказать «Никогда…», поперхнулся спичкой – и все взялись за меня.

Когда я пришел в себя, передо мной сидела самая красивая тогда девушка на свете – Анаит (дочка погибшего Григория и внучка погибшего Артура), а рядом с ней стояли все остальные – Горгом-папа, живой Григорий и Сардар. Как только все увидели, что я в порядке, то ушли обсуждать детали перекопки горы, а я остался с Анаит, мило шептавшей, что когда захлебываешься, то начинаешь заикаться, поэтому мне сейчас жизненно необходимо читать скороговорки. Так мы и сидели несколько часов вместе, выкрикивая «Тцавтце Тцатуры тцары тцырелись тциты тцыртец Тцавтце Тцатури тцетцракин» (перевод: «Дед Тцатурь загибал ветку, а в это время птица накакала ему за воротник») и пр.

Когда Горгом-папа все-таки наладил дело перекопки горы за аэропортом, мы с ним часто захаживали в дом к живому Григорию, и тут уже я читал Анаит «Легенды и мифы Древней Греции», а она мне «Муми-троллей». На мой вопрос, зачем люди выкапывают гору рядом с аэропортом, и Горгом-папа, и Сардар, и живой Григорий отвечали: «Ищут приданое, чтобы ты женился на Анаит». Я считал бы за счастье на ней жениться и без него, но, пока взрослые тянули время, мы с Анаит успели в ее комнате поцеловаться. А через несколько недель бомба угодила в их дом и в живых остался только один Григорий. В ту ночь, когда Горгом-папа сообщил, что Анаит умерла, я, чтобы не сойти с ума, сидел на краю кровати в своей комнате, шептал скороговорки и настолько занервничал, что возбудился и кончил.

Глава 52

By rights you should be bludgeoned in your bed[45]

Наше с братом поведение стало настолько неадекватным из-за войны, что Бела-мама твердила Горгому-папе, что нас надо вывезти в Москву. На что отец, занимающийся сдерживанием населения, вывел ее на улицу и показал молча, что наш дом все еще стоит нетронутый. С братом мы спали в одной кровати, и ему пришлось сносить мой онанизм, которым я занимался, лежа с ним под общим одеялом. Когда он просил прекратить эти дерганья, я отвечал, что не могу, потому что искусан комарами. Он отвечал, что в доме нет комаров, а я – что наоборот: он везунчик, а кусают только меня. Брат раздражался, накрывал голову подушкой и отворачивался. Еще я бегал по городу, чтобы где-то уединиться для рукоблудия, которым занимался по десять-пятнадцать раз в день. Геворг-ахперь, натыкаясь на меня, изображал, что его сейчас вырвет, и убегал прочь.

Горгом-папа поддержал инициативу Сардара по выкапыванию горы, расположенной впритык к местному аэропорту, – и были возобновлены гражданские перелеты в Ереван. Разумеется, большинство горожан не увидели за этим скрытого жеста: Горгом-папа-то думал, что все признают, что он благородно позволяет трусам, если они хотят, сейчас же сбежать из зоны боевых действий, но многие, чьи родственники, когда аэропорт был закрыт, уехали из города на машинах, рассказывали, что умысел моего отца был в другом – он хотел наладить грузовые перелеты, чтобы транспортировать местные бобовые в Таганрог, где у Геворга-хопара был Вруйр, заинтересованный в такой сделке. Всем было сподручнее уличить моего отца в лицемерии и предъявлять претензии в том, что он на войне пытается быть бизнесменом и гнусно зарабатывать.

Горгом-папа, который никогда не комментировал свои действия, а от каких-либо дебатов или упреков просто уходил, и на этот раз не стал никого ни в чем переубеждать – лишь попросил у всех прочих капанцев не скрывать лицемерно припрятанные еще со времен Спитакского землетрясения алюминиевые бочки с сухим молоком. Такая дерзость многих взбесила, но отец сам первым вынес из дома восемь таких бочек – это была гумпомощь из Европы, которая не предназначалась для Капана, но была некогда доставлена сюда по ошибке. Жители города, разумеется, проигнорировали мысль, что стоило бы тогда (в 1989 году) отправить груз по назначению, и до сих пор все стыдливо молчали об этом коллективном воровстве и наживе на чужом горе, потому что все же были в этом замешаны.

Более того, Горгом-папа каждую субботу собирал отцов города в ресторане «Ско» на вечеринки, где шампанское лилось рекой, а в секу проигрывались и выигрывались баснословные суммы. На одну из таких вечеринок Горгом-папа смог затащить Аркадия Андреасяна, легендарного игрока ереванского «Арарата», что было также призвано показать, что война не помеха для нормальной жизни. За приезд Андреасяна отцу пришлось выложить порядка тысячи рублей, но оно того стоило: великий футболист, выпивая и щупая местных девочек, подарил многим ощущение беззаботности и вселил в них какую-никакую надежду.

Капан, находящийся в горной чаше, никогда не был режимным городом или стратегически важным объектом – здесь не проходило важных торговых путей, и, кроме молибдена или урана, тут нечем было разжиться. Но люди, понимая, что Азербайджан вряд ли будет нас захватывать, тем не менее убегали из города пачками – уже к началу 1992 года десять тысяч работоспособных граждан (оставив престарелых родственников, не желавших привыкать к другой жизни) навсегда уехали, не поверив уговорам Горгома-папы и его единомышленников. Отъезд почти половины городского населения – это был сокрушительный удар для отца. Даже те, кто поначалу сами вызывались устроить из своих квартир военные склады, спустя какое-то время возвращали обратно все бутылки со взрывчаткой, «калаши» и патроны и уезжали. Они извинялись, говорили, что устали и не хотят жить в страхе, – и отец, понимающе и растерянно кивая, отпускал их с миром, говорил: «Ничего страшного, это твой выбор», а потом приходил домой, садился на кухне за стол, накрытый синим в клеточку коленкором, и, сжав