Капан - Сероб Хачатрян

щеками и женщина, коконом обнимающая его, скрывающая свое лицо под его головой и угрожающе шепчущая без остановки одну и ту же фразу: «Уходи отсюда, уходи, пожалуйста». Они были накрыты темным покрывалом, и только по жилистым рукам с толстыми венами и пигментацией, на которые светил фонариком Геворг-ахперь, можно было понять, что она старая.

«Надо их спасти!» – шепотом орал Геворг-ахперь, пытаясь оторвать женщину от трупа ее мужа. Я его еле успокоил: «Да подожди ты». И обратился к женщине: «Вам помощь нужна? Вас надо спасти?» Женщина только промычала «Уходи отсюда», а брат двинул мне по лбу и оттолкнул: «Тупица, конечно им надо помочь! Зачем бы иначе я тебя звал?» – и опять взялся разнимать эту пару. «Ты же не спросил, нужен ты тут вообще», – сказал ему я. Эти слова взбесили Геворга-ахперя, он повернулся ко мне и сурово посмотрел в глаза: «Люди умрут, квартиру ограбят, а я так и буду стоять в сторонке, ты так предлагаешь?» – «Я не знаю, как я предлагаю, но я знаю, что они не хотят, чтобы ты им помогал». Геворг-ахперь тогда еще суровей посмотрел на меня, но потом повернулся к лежащей женщине. «Вы хотите, чтобы я вас спас?!» – крикнул он ей в лицо. Та в беспамятстве повторяла: «Уходи, пожалуйста». Брат повернулся ко мне: «Она не отвечает на мой вопрос. Она должна сказать либо "да", либо "нет". А то так она не очень в уме, когда орет, чтобы мы ушли, не находишь?» – «Так а что, – встрял я, – если человек хочет умереть?» – «Кто это хочет умереть?» – «Может, она хочет?!» – «Тогда она неправа и ее нужно спасти!» – «А если ей это не нужно?» – «Значит, это нужно мне!» – крикнул мне в лицо брат все тот же аргумент, который предъявил мне, когда я не решился в младенчестве жениться на Офсане. У меня немедленно сработал рефлекс, я сказал: «Я ухожу и не буду тебе помогать». И пока я шел до входной двери, услышал в спину: «Давай-давай, вали, нытик-пианист!»

Вечером Геворг-ахперь пришел домой, но на мой вопрос, что он в итоге сделал со старой женщиной, ответил: «Чтобы это узнать, тебе нужно укусить мою какашку до крови. А как ты по-другому это узнаешь? Только укусив мою какашку до крови!» У меня разыгралось любопытство, и на следующий день я сам пошел в квартиру, где старая женщина лежала в обнимку с трупом мужа. В их комнате стояла нестерпимая вонь, еще сильнее, чем была день назад, и копошились мухи. Я медленно зашел к ним и долго стоял, пока глаза не стали в мрачной темноте различать очертания. Первое, что я заметил, вглядываясь в это пространство, было говно на расстеленной газете в центре комнаты. Прошло еще минут десять, и я все-таки заговорил. «Добрый день, вы еще там?» – сказал я, но ответа не последовало. Я постоял молча, потом еще раз сказал: «Я не сделаю вам ничего такого, чего вы не хотите», и мне опять не ответили. Делать было нечего, но мне, несмотря на зловоние, не хотелось уходить, поэтому я придумал: «Давайте я вам расскажу про Париж и вы просто послушаете, вам, может, понравится». Я стал рассказывать про Собор Богоматери, про Лувр, про сад Тюильри – все, что я вычитал из альбома. Когда я закончил, то сказал, надеясь на какой-то ответ: «Ну вот, вам понравилось?» Тут она неожиданно заговорила, хотя я ее не видел, потому что она была накрыта одеялом: «Когда Арам вошел в Берлин, то потом еще побывал в Париже». Я от восторга, что она заговорила, и от страха, что сейчас может произойти что-то невиданное, чуть с ума не сошел, но нашел в себе силы продолжить беседу: «Как это – "вошел в Берлин"?» – «А так, он на войне был». – «А вы?» – «А я не была». – «И вы не видели Берлин?» – «Нет». – «И Париж?» – «Нет». – «И Рим?» – «Нет». – «А хотите, я вам расскажу про Рим?» – «Нет». Дальше разговор явно не клеился, но уходить совсем не хотелось, тогда я сказал: «Арам – это ваш муж?» – «Арам – любовь моей жизни», – отрезала она, а я не знал, как поддерживать такого рода разговоры, поэтому сказал: «Воняет тут», и она не ответила. Я еще сказал: «Я могу надолго задержать дыхание и открыть все окна – и вам будет легче дышать», но и на это она не ответила. Правда, после долгой паузы сказала тихо: «Я умру вместе с ним». Я опять не знал, что сказать, поэтому спросил: «Скоро?» – «Что суждено, то суждено», – сказала она. «Но вы не скоро умрете». – «Умру». – «С чего бы это?» – «Я старая». – «Какая же вы старая? Я говорю шепотом и издалека, а вы даже не глухая и все слышите?» Ее это, видимо, развеселило, поэтому одеяло чуточку задрыгалось от ее сдавленного смеха, но потом все равно повисло неудобное молчание. Я еще потоптался под косяком, обдумывая, что сказал больше, чем стоило бы, но потом угомонился: «Я тогда пойду, но завтра опять приду вас проведать, хорошо?» Она снова промолчала, но, когда я уже собрался уходить, сказала: «Осторожней там на выходе, твой друг или кто он тебе – брат? – завесил квартиру крысами». Я вышел из квартиры, вдохнул на улице свежего воздуха и был горд собой, что до этого помогал людям по телефону, а теперь могу помогать им в реальности, что я им нужен, а им со мной не скучно, что мне удалось ее рассмешить.

Но утром следующего дня в марте 1992 года началась массированная бомбардировка Капана: снаряды падали туда, куда не падали до этого никогда, одна из первых бомб снесла верхние этажи здания, где жила эта старушка с трупом мужа. Горгом-папа занялся доставкой еды и питья в подвалы. Город запаниковал, Бела-мама бежала обходными путями через дворы, держа на руках Геворга-ахпера, а я сидел на плечах у Горгома-папы и подгонял его, как лошадь. Нас в тот же день эвакуировали в бомбоубежище под стадионом, где нам предстояло прожить год с лишним.

Глава 54

На всякий чих не наздравкаешься

В бомбоубежище нам уже была выделена комната с перегородкой из оргалита, где по одну сторону стояла узкая раскладушка для родителей, а по другую сторону – такая же раскладушка для меня и Геворга-ахперя. Если мать с отцом спали лицом к лицу и тесно-тесно прижавшись друг к другу, то мы с братом спали валетом, но часто среди ночи кто-то из нас просыпался и, встав на карачки, спал, уткнувшись в собственные колени.

В подвале, переделанном под бомбоубежище, было два длинных этажа, на каждом вдоль коридора – по 60–70 комнат; в каждой