Капан - Сероб Хачатрян

не хотелось никуда уходить. «Ну а теперь иди». Я подождал, что она еще что-нибудь скажет, но только мухи жужжали над ее повязкой. Я ушел, а на следующий день вернулся: «А вам ничего не нужно?» – начал я фальцетом как вчера. «Да умереть бы уже поскорее». Тут я не выдержал, откашлялся и сказал твердо: «Я вас знаю». – «Вижу, что знаешь». – «У вас повязки на лице, вы ничего не видите». – «Я вижу ушами, но ты меня не бойся». Мне понадобилось время, чтобы обдумать сказанное и ответить ей: «Почему вы живая?» – «Я пошла тогда искать помощь», – сказала она. «Простите», – ответил я, понимая, что заставил ее оправдываться. Повисла пауза, после которой она опять сказала: «Умереть бы уже скорее». – «Может, мороженого лучше или молока?» – «Лучше умереть». – «А чего вы тогда?..» – «В смысле, чего жду?» – «Ну да». – «Боюсь я. Не смерти боюсь, а вот думаю: умру я без руки и что тогда – буду на небесах без руки с любимым ходить?» Опять пауза и опять она: «Дома был такой запах, что я не могла там больше находиться». – «Понимаю». – «Давай я умру, а ты мне руку приложишь?» – «Где же я ее возьму?» – «Так ты мне что угодно приложи, Бог там не разбирается, он увидит, что вроде как рука, и поставит галочку, что рука есть, две штуки вот». – «Ну хорошо», – ответил я и стал судорожно осматриваться вокруг в поисках чего-либо, что было бы похоже на руку – и тут же увидел швабру в углу. «Швабра годится?» – «Швабра годится», – сказала она. Я взял эту деревяшку, подошел к Армине справа и приставил ее к плечу. «Да ты сильней приставь, чтобы никто не сомневался!» – прокричала она, а сама губами просунула бинты себе в рот и замычала в страданиях. Я что есть силы, закрыв глаза, давил шваброй, и так продолжалось, кажется, целую вечность, хотя на самом деле – минуту, максимум две, пока она не замолчала. И я только тогда заметил, что у меня по всему телу идет судорога, а по лицу текут реки слез, и ни то ни другое невозможно остановить. Пытаясь справиться, я обнял ее тело и сжал его, пока меня не начало чуть-чуть отпускать. Отрываясь от трупа Армине, я случайно положил руку туда, где, по идее, должны были быть ее ноги, но и их там не было. Отдернув одеяло, я увидел, что они по колено ампутированы, мне стало дурно, и я упал без сознания.

В себя я пришел уже в нашей комнате на втором уровне бомбоубежища, где Бела-мама сидела рядом со мной. И зарыдал, уверяя ее, что я убивать не хотел, что Армине сама попросила и что невозможно жить без швабры на небесах. Бела-мама как могла меня утешала, говорила, что я не виноват, что она лежала там, куда люди ложатся, чтобы умереть спокойно, что медсестры отвлеклись, поэтому не заметили меня, а я Армине даже помог, но рассказывать об этом никому не нужно. «Вон, Горгом-папа был против насильника, а его за это осудили, а ты помог человеку – и тебе могут сказать, что ты неправ. Когда люди в истерике, они всех винят, а про благородные вещи нужно рассказывать, когда все спокойны и сыты».

С этого дня я стал всего бояться и еще сильнее заикаться, поэтому Бела-мама не отходила от меня ни на шаг, вдалбливая обычные человеческие истины, из которых запомнилась больше всего одна: «Тот, кто ведет себя неправильно, скорее всего, несчастен». Эта фраза для меня стала символом жизни, она подходила подо все: «папа пьет – он несчастен», «Армине покончила с собой – она была несчастна», «Геворг-ахперь мучает слепых – он несчастен», «Ско бросил Жасмен – он несчастен». Все в моем почти десятилетнем мозгу сходилось в одну эту точку, я был зомбирован этой идеей, я думал, что всех можно за все простить, потому что они несчастны.

Как-то я спросил маму, правда ли, что, если ты несчастен, тебе многое простительно. «Если твое несчастье не делает несчастным других, то да, – ответила Бела-мама и достала из-под пианино пачку писем, перевязанных резинкой. – Вот это – просто несчастные люди». Это были письма со всех концов света – из Сан-Франциско и Нью-Йорка, Парижа и Лондона, Болгарии и Норвегии, Тель-Авива и Дубаи – любовные, написанные моей матери от воздыхателей, которые – кто уехав до войны, кто во время – писали, что любят ее с младенчества (с детского сада, с села, со школы, тыры-пыры) и готовы помочь, спасти ее и жениться на ней. Некоторые из них писали, что готовы усыновить меня и Геворга-ахперя, кто-то писал, что ему даже больше и детей не нужно, нас с братом достаточно, а кто-то – мать категорически отказывается кого-то из них называть по имени – предлагал кучу денег, безопасность, дом, машины, лишь бы уснуть с ней рядом, лишь бы потом забыть ее.

Об этом я уже сам прочитал, когда через несколько дней прибежал в квартиру за ними. Только когда мы приехали в Москву, а я закончил университет, мама рассказала, что в те времена многие приезжали из разных городов мира в бомбоубежище, но она посылала их в мягкой форме куда подальше, а некоторые даже нарывались на Горгома-папу. «Твой отец – мой первый и единственный мужчина. Я, конечно, много глупостей наговорила в жизни и что-то даже глупое могла сделать, шла против принципов, нарушала закон, но это правило я никогда не нарушала: нельзя предавать любимых». – «А иначе что?» – «А иначе будешь несчастен».

Глава 57

Неправильное решение лучше, чем нерешительность

15 августа 1992 года мы всем бомбоубежищем отпраздновали с неведомыми доселе бананами день рождения Белы-мамы. Ей исполнилось 33 года, и каждый принес кто что. Кто-то вытащил откуда-то дорогущие золотые столовые приборы, которые после ужина подарил маме. Кто-то не пожалел единственного оставшегося у него в селе барашка. Кто-то принес старое платье Chanel, которое тут же было перешито под именинницу. Сама мама из скромности до сих пор отказывается говорить, почему люди к ней так хорошо относились и сделали ей настоящий день рождения, но ее подруга Лариса поделилась со мной мыслью: «Твой отец иногда напивался в дикие слюни и садился поговорить со мной о твоей маме. Он многое говорил – что она прекрасна, например, а он ее не заслуживает. Но в этих его пьяных бреднях была одна важная мысль: он говорил, что в твоей маме есть "серьезная женственность". Сама я до конца так и не поняла, что Горгом имеет в виду, но, думаю, что это такая основательная и отзывчивая включенность в жизнь семьи, подружек