Капан - Сероб Хачатрян

Брат позже говорил: «Помнишь, как мы едем на этом тарантасе и я тебе такой: "Короче, заходим в село – и сразу по кустам и вперед гуськом"? А в реальности мы такие заходим, а там держать голову можно выше, чем где-то в городе, и жить можно так, как вообще нигде невозможно».

Нас за шкирку схватил какой-то солдат, потребовав скрыться подобру-поздорову. Геворг-ахперь не растерялся, спросив у него, где тут можно найти Горгома. Тот посмотрел на нас удивленно: «Это того мрачного партизана?» – «Мы его сыновья. И сам ты мрачный!» – ответил брат. «Так он ни с кем не говорит, только и слышно от него, как винтовка громыхает». – «Где его найти?» – «Так он сейчас далеко, там, на откосе сидит, участок держит». Видя наши горящие глаза и намерение сейчас же побежать к этому откосу и увидеть, как наш отец держит участок, солдат добавил: «Все это не по закону, ваш отец – дезертир и диверсант, мрачный партизан он, вносит смуту своим отрядом в политику, так нельзя!» Тут солдат, видимо, заметил, что мы начали хмуро на него поглядывать, поэтому закончил мысль: «Но тут одна дорога, сядьте вон там у перекрестка, где гаражи, мы вам дадим поесть-попить, дождетесь отца своего, он все равно этой дорогой возвращается в лагерь».

Мы, конечно, сели у гаражей и дождались, когда солдат вернулся к нам с двумя пакетами кефира и булками с маком. Но как только он отвлекся, мы, схватив выданное, побежали в сторону откоса. По дороге сбили дыхание, поэтому сели у хачкара (установленного, как позже мы узнаем от Белы-мамы, Горгомом-папой), съели все и пошли искать откос, на котором наш отец мог сидеть. Мы прошли вглубь леса, пробиваясь к основанию отвесной скалы, наверху которой, как заметил Геворг-ахперь, что-то двигалось. Мы долго, часа, наверное, два, сидели под этой скалой, ожидая, что сейчас произойдет еще одно движение. И тут неожиданно, буквально на секунду что-то сверкнуло и раздался выстрел (как позже окажется, засверкало обручальное кольцо на руке отца). Брат зашушукал, указывая наверх, где, как ему показалось, был виден край ствола винтовки и даже нос нашего отца. Я долго вглядывался и тоже со временем увидел все то, что описывал Геворг-ахперь, пока не раздался еще один выстрел и кольцо опять не засверкало. Мы с братом легли тогда под этим откосом и, изображая пальцами рук пистолеты, стреляли в Горгома-папу, который нас не видел, но примерно раз в двадцать минут совершал выстрел. Позже выяснится, что на самом деле отец не убил ни одного азербайджанца за все время своего партизанства – он всех старался поранить и вот в этом преуспел: «Где-то каждая третья-четвертая пуля сносила чью-то ногу или колено. Зачем мне кого-то убивать, чтобы грех на душу брать, да еще и все ночи до конца дней видеть лицо того, в кого я прицелился и убил? Вот и я думаю, что незачем», – говорил он Беле-маме.

Глава 56

Назовешь что-то войной, и очень скоро все становятся воинами

Месяца два Горгом-папа сидел над обрывом, отстреливая азербайджанцев, пока ему не сообщили, что суд в бомбоубежище без его участия прошел. На этом импровизированном цирке его все же признали невиновным, поэтому отец вскоре вернулся, но ко всем относился подчеркнуто снисходительно. Отращенную за время партизанства бороду стричь отказался, более того – отказался помогать людям в подвале, он только после каждой бомбежки выбирался на улицу, чтобы найти раненых и помочь им. На эти ночные вылазки он брал меня или Геворга-ахперя.

Мы находили какого-нибудь несчастного, лежавшего на земле, Горгом-папа брал его на плечи, а я или брат несли его обувь. Так я стал появляться на первом уровне бомбоубежища, где было сформировано больничное отделение. Раненых было не счесть: тут были и головы с треснувшими черепами, не разваливающимися только потому, что в волосах запеклась кровь, были руки, на которых сплавились и слиплись ногти с пальцами, были уши, свисающие как серьги, рты с огромными губами и отсутствием всего остального, были тела, испещренные пластинками, если мой мозг не врет и правильно помнит, ярко-голубого цвета. Что мой мозг точно не помнит, так это самих лиц раненых – в сознании отложились только раны и исковерканные части. Из этой, как бы хирургической части больницы Горгом-папа нас выгонял в холл, где непрестанно что-то мельтешило, все наступали друг другу на ноги и толкались.

Геворг-ахперь быстро нашел себе объект для издевательств и веселухи – им стала ослепшая от взрывной волны девушка, иногда выходившая из комнаты, в которой ее содержали. Она, бывшая медсестра, хотела помочь, но лучше бы этого не делала: ее попытки поучаствовать в элементарном мытье хирургических инструментов оборачивались то мелкой раной, то тем, что она роняла, скажем, скальпель и начинала реветь, что от нее нет толку. Масла в огонь подливал Геворг-ахперь, взявший в привычку шептать ей, что кому-то там в дальнем углу срочно нужна помощь, – девушка срывалась с места, бежала туда, снося по пути пациентов и койки. Еще он сам любил поиграть в слепого с другими детьми: кто-нибудь, кому завязывали глаза, должен был на ощупь совершить действие – помыть посуду, зашнуровать ботинки, порезать яблоко. И все это происходило под хохот, когда, справившись с заданием, Геворг-ахперь, не снимая повязки, вскакивал с места и, якобы поспешив кому-нибудь на помощь, ударялся о стену и падал.

Меня однажды кто-то толкнул на первом уровне так, что я, пролетев через занавешенное одеяло, очутился в полутемной комнате со свечами, где стояло несколько коек. Я с ходу врезался в одну из них, из-за чего услышал сдавленный всхлип. Осмотревшись, обнаружил, что на одной из коек лежит старая женщина, у которой не оказалось правой руки, а лицо, включая глаза, все было в бинтах. «Осторожно, пожалуйста», – сказал она протяжно сквозь перевязки, и я понял, что она – та самая, которая обнимала труп своего мужа. «Простите», – ответил я как будто не своим голосом, боясь почему-то, что она меня узнает. «Я умираю», – сказала она. «Простите», – снова ответил я, не найдя ничего лучше. «У меня никого не осталось», – продолжила она. Я хотел было еще раз сказать «простите», но спохватился и промолчал. «Как тебя зовут?» – спросил она. «Гарегин». – «А меня Армине». – «Приятно познакомиться», – соврал я. «Сколько тебе лет?» – «Десять», – соврал я снова. «С тобой все в порядке?» – «Да», – столько я не врал еще никогда в жизни. «Все твои родственники живы?» – «Да». – «Гарегин, значит?» – «Ну да». – «Это твой отец – Горгом?» – «Да». – «Очень хороший человек». – «Спасибо». – «Передавай ему привет». – «Хорошо», – сказал я и не двинулся с места, опять