Капан - Сероб Хачатрян

и остального окружения, но при этом сохранение дистанции, когда она никого не впускала в свою. Твоя мама была именно серьезно женственной. Она, например, слышала, что кто-то ищет зимние вещи, и помогала им тайно. Эти люди ведь, как все армяне, не могли напрямую попросить о помощи. Тогда твоя мама узнавала, что требуется нуждающимся людям и у кого есть такие вещи. Так она, не унижая никого, не ущемляя ничьей гордости, помогала всем вокруг. В этом и была ее гениальность, именно это твой отец, думаю, и называл "серьезной женственностью" – что она как бы не вмешивается напрямую ни во что, но при этом всем помогает».

И той же ночью случилось то, чего так сильно не хотел мой отец и чего так сильно желала моя мать: снаряд установки «Град» разнес в пух и прах всю левую часть первого подъезда дома, где у нас была квартира. Это произошло ночью, и первыми руины здания увидели мы с Горгомом-папой, когда вышли искать раненых. Когда отец посветил фонариком, я увидел развороченную птичью клетку и вспомнил о семилетнем Вазгене, который, живя в бомбоубежище, ныл, что его попугай Додо остался дома. И тут я сказал отцу, что Вазгена никто не сможет утешить. Горгом-папа, не показывая грусти, попросил, чтобы я, когда вернемся в бомбоубежище, первым подошел к Вазгену и сказал, что мы видели, как его Додо улетел в сторону Хуступа. Я как мог пытался отмазаться, чтобы не общаться с Вазгеном, потому что он был нытиком и трусом, но отец приказал: «Сделай все, чтобы он не заплакал, и попытайся его развлечь. Он семилетний дурачок, покажи какую-нибудь веселую игру, так он сразу забудет о своем попугае».

Когда мы вернулись в бомбоубежище, Горгом-папа пошел поговорить с Белой-мамой, а меня направил за шторку, где обитала семья наших соседей, так что я не присутствовал при разговоре родителей. Но Геворг-ахперь потом рассказал, что то, каким образом был разрушен дом, стало предметом долгих дискуссий между ними. Дело в том, что бомба, конечно, попала в наше здание, и здесь правда была на стороне Белы-мамы, потребовавшей собрать вещички и, как Горгом-папа обещал, уехать в Москву. Но правда была и на стороне Горгома-папы, настаивавшего на том, что бомба снесла здание аккурат по стене, за которой находилась наша квартира, и единственным ущербом, который нам был нанесен, стала дверь, которую выбило ударной волной, а соседскую коробку с хрусталем выбросило к нам в прихожую, так что обещание свое он не нарушил: дом, да, разрушен, но квартира наша цела. Сказав это твердым голосом, он оставил рыдающую мать с моим младшим братом и вышел в коридор, где мы с ним опять столкнулись.

Сам я, пока родители разговаривали, убеждал Вазгена, что с его попугаем все в порядке. Я думал, что зайду к нему и скажу, как Горгом-папа и просил, что его Додо жив-здоров и улетел к Хуступу, но Вазген просто так меня не отпустил – полез с расспросами, быстро ли он улетел, не попала ли в него другая бомба, пока он летел, взял ли он с собой какой-то еды в лапках, «потому что сам он еду себе добывать не умеет». Понимая, что лучше соврать, я сказал даже больше: что Додо летел в сторону Хуступа, но потом, видимо, подумав, что еду в горах он себе не добудет, свернул и полетел в сторону универсама, рядом с рестораном «Ско», где его накормили. И когда я уже выходил из его комнаты, Вазген попросил меня в следующий раз, когда я выйду в город, взять его с собой, чтобы он поискал своего Додо, «потому что он так много ест, что в ресторане скоро кончится еда». Понимая, что и так соврал больше нужного, я пообещал ему это и вышел в коридор, где встретился с Горгомом-папой.

«Соврал? – спросил меня отец, и я кивнул. – Вот и я соврал, – грустно сказал он, крепко обнял меня и добавил еще на ухо: – Вынесет твоя душа это вранье?» Я продолжал кивать уже ему в плечо. В слезах и смеховой истерике отец успел добавить: «Непонятно, как теперь с такой душой готовить яичницу». Пока нас обоих трясло, вышел Геворг-ахперь, который обнял уже нас обоих и тут же спросил: «А мы что, правда уедем из Капана?» Тогда отец посадил меня на одно колено, а брата – на другое и спросил нас: «А вы хотите, чтобы мы уехали?» Геворг-ахперь тут же выпалил: «Нет, я никуда уезжать не хочу», и тогда они посмотрели на меня. Я растерялся и поэтому спросил: «А как мама хочет?» – на что отец ответил: «Какая разница, что хочет мама, сам ты как хочешь?» Понимая, что вопрос задан с подвохом, ведь отец впервые обратился ко мне как к мужчине, я задумался: раз оба мужика в нашей семье уже решили никуда не уезжать, то, если я скажу, что хочу уехать, это будет решением девочки. Поэтому я сказал, что тоже не хочу никуда уезжать, но и не хочу, чтобы мама себя плохо чувствовала. Горгом-папа снова нас крепко обнял и сказал: «Бомба в одно место два раза не падает, а ваша мама, обещаю, будет счастлива», – он нас обнял, и я почувствовал, что теперь-то мы сила и что отец не держит на нас злости за недавний инцидент. Он сам, как будто бы прочитав мои мысли, сказал: «И простите меня, что я неделю назад хотел вам отрезать руки».

История с тем, как отец хотел отрезать нам руки, произошла на самом деле за две недели до дня рождения Белы-мамы. В тот день я и Геворг-ахперь целый день гуляли по разбомбленному Капану и решили зайти в видеопрокат, чтобы взять еще кассет. Порыскав по полкам и убедившись, что все фильмы, лежащие в открытом доступе, уже пересмотрены, мы вскрыли тумбочку под кассовым аппаратом. Там тоже оказались видеокассеты, но не боевики или ужастики, а порно. Сейчас уже сложно вспомнить, что руководило мной и братом, но, прямо на месте поставив одну из кассет, мы стали соревноваться в онанизме: кто с какого касания кончит, кто быстрее кончит, кто сколько раз кончит за час, кто быстрее кончит сидя, стоя, стоя на голове, правой или левой рукой, деревянным обрубком, трением об стену, силой мысли, тыры-пыры – мы кончали раз по пятьдесят за день. Мы провели целую неделю, мастурбируя друг перед другом и ни капли не стесняясь этого – для нас это был спорт, новое увлечение в период войны, добавляющее хорошее настроение. Помню, мы даже как-то специально забрались на дерево, чтобы