Капан - Сероб Хачатрян

стреляют!», я не придумал ничего лучше, чем встать под этой черно-белой фотокарточкой среднего размера и сделать такое же суровое лицо, как у этого Сероба-воина. И пока все в сутолоке метались по школе, я копировал мимику отважного усатого партизана в чегеваровской кепке, у которого поперек груди висела пулеметная лента, а из нагрудного кармана торчала папиросина. Пока все стояли в холле, произошел еще один взрыв, люди попадали, я оглянулся и увидел, что портрет Сероба, как и большая часть портретов других боевиков-освободителей, упал на пол и на нем разбито стекло. Я подобрал портрет, а через мгновение меня схватил какой-то ученик старших классов, спросил, где я живу, и, узнав, что через мост, сказал, чтобы я спокойно вышел из здания и пошел домой.

Сейчас уже, когда прошло много лет и сотни забитых в голову фильмов про войну отсмотрены, вспоминается, что когда я вышел из школы, то все было в дымке и рапиде, во рту – вкус металла, в носу – запах жженой кожи и на небе ни облачка. Я спокойно шел домой, у меня даже портфель за спиной был собран, держал впереди себя портрет Сероба, а вокруг все бегали, орали, и у многих уже были мелкие раны на лицах и кровоподтеки. Кто-то, увидев, что я держу перед собой портрет, крикнул: «Ты в порядке, э, парень?» Я сказал: «Да», и он ответил: «Ну беги домой, не крутой тут, э». А вся моя паника была в том, что я задубел и как будто с любопытством смотрел по сторонам, что мне еще кто скажет по поводу портрета. Где-то рядом, буквально за школой, на футбольном поле, прогремел еще один взрыв – и это был тройной или даже четверной удар. Я тогда уже почти дошел до моста через Вачаган и помню, что пригнулся и увидел, что у меня все руки в крови. И опять – никакой паники, только оцепенение: вытер руки о штаны, понял, что это не осколок от бомбы, а я сам поранился о разбитое в рамке стекло, и дальше стою – смотрю по сторонам и не могу ничего различить, и никто никого не толкает, но народ бешеный. И вот тогда меня уже подхватывает Бела-мама, берет под мышку, под другой у нее уже Геворг-ахперь, перебегает через мост и бежит в подвал соседнего дома – того, где когда-то была вторая квартира Гарегина-папи.

В подвале много плачущего народу и мало места. Мы кое-как протиснулись вглубь и сели на пол, Бела-мама посмотрела на нас обоих и сказала мне: «А у тебя портрет?» – а я ей: «А у тебя туфель нет?» А на ногах у нее действительно не было обуви, и пальцы были побиты. «К тебе торопилась». Удивительно было ее такой видеть: самая красивая женщина на свете, которая круто за собой ухаживает, в момент войны скидывает обувь и бежит спасать своих детей. Я тогда обнял мать, потом вскочил и ломанулся к выходу: «Я скоро – найду твои туфли и обратно». Мать поймала меня и прижала к себе, а Геворг-ахперь добавил: «Чтобы пробиться к туфлям, тебе нужен танк. А откуда у тебя танк? Понятно же, ты его родишь!» – и громко захохотал. (В дальнейшем на протяжении всей войны он постоянно меня так подкалывал – например, я хотел жвачку, а он говорил: «Чтобы купить жвачку, нужен один работающий ларек. А где ты возьмешь ларек? Понятно же, ты его сам откроешь!» – и сам долго смеялся своему подколу. Или вот мне взбрело в голову, потому что я похудел, подрезать ремень на брюках, так он опять начинал: «Чтобы подрезать ремень, тебе нужен мой нож. А как ты получишь мой нож? Понятно же, поцелуешь меня в задницу!» – и опять давай ржать.)

В подвале мы сидели где-то час, пока не закончилась бомбежка. Потом пришел Горгом-папа и сказал, чтобы мы бежали в подвал в ресторане «Ско». Из первого подвала я помню две вещи: первая – как семилетний Геворг-ахперь объяснял всем присутствующим, что азеры не стреляли тройными или четверными бомбами, это всего лишь эхо из-за того, что город находится в горной чаше; и вторая – первое окровавленное лицо, это наша соседка, мама Офсаны и Вазгена. Она, помню, вбегает в подвал, ее тут же кто-то накрывает, начинает ощупывать, а она кричит: «Сын, мой сын!» Тут же находится Вазген, они долго целуются и обмазываются кровью. Понимая, что я не имею права блевать при таком скоплении людей, заталкиваю с ладони рвоту обратно в рот и быстро проглатываю ее. Еще я делаю шаг в сторону, чтобы отойти подальше, и рукой нечаянно прислоняюсь к голове соседки – и мои пальцы как будто застревают у нее в мозгах. Этот вкус и эта вязкость меня потом будет преследовать всю войну.

А тогда еще в подвал пришел Горгом-папа, держа в руках целый блок шоколадок Lion. Он появился – и в подвале реально стало светлее. Отец подарил всем детям по батончику, пожал руки другим мужчинам, даже одному из Артуровых Григориев, который со своей семьей случайно оказался тут. После этого сказал, что мужчины сейчас пойдут с ним помогать в поисках раненых, а все остальные могут идти по домам, но чтобы завтра днем каждый у себя на районе поднял упавший столб, убрал обломки и привел город в порядок. Кто-то бросил отцу, мол, раскомандовался тут, люди уставшие, война началась и не пойти ли ему лучше пол-литра залить в себя, может, тогда в голову будут приходить мысли получше. Но Горгома-папу поддержал Григорий, а за ним еще несколько человек.

Ночь мы провели в подвале ресторана «Ско». Смотрели музыкальные клипы и постоянно ссорились с сыном Ско Нареком, который включал всякие AC/DC, а мы хотели Дайану Росс. Потом пришел отец и рассказал несколько новостей: что погибло много людей, но никто из близких знакомых, уже организовываются похороны, руководит ими как раз Григорий-старший; что завтра нужно идти на работу и в школу, а потом выйти на уборку города, чтобы ни один азер не думал, что мы испугались. Сам отец с нами не остался, сказав, что у него еще куча дел. Дела эти были хитрые: так как Горгом-папа строил парники, то у него был огромный склад стекла. И вот, как оказалось, многие богатые капанцы, у которых не разрушились дома, но повыбивало окна, обратились к нему, чтобы он им стекло выделил. За счет этого Горгом-папа потом сильно поднимется в городе: стрелять будут часто – окна будут выбиваться – и за стеклом все будут обращаться к моему отцу, а он никому не откажет и денег ни с кого не возьмет (кроме мэрии). Щедрый и бессмысленный