Капан - Сероб Хачатрян

на построении стал «обожаемым» – подопечным, за успеваемостью которого ей отныне нужно было следить. А уже на второй день милиционеры привели его под ручки, заявив, что он был пойман продавщицей универсама за кражу какой-то аляповатой юбки, которую брат намеревался подарить новой возлюбленной. Геворг-ахперь даже и не думал оправдываться: у него были деньги, чтобы купить эту юбку, но уже на подходе к кассе он осознал, что романтичнее украсть. И опять была родительская ссора, где у Белы-мамы был главный аргумент, что сын ворует, а у Горгома-папы, как ему казалось, аргумент был более весомый: сын растет сообразительный и благородный, а глупости что совершает – так это так и надо взрослеть, а не то что этот (отец показывал на меня), который целыми днями сидит дома и тренькает на фортепьяно.

Так что на следующий день Горгом-папа сам украл (на самом деле нет) эту юбку и принес ее брату в школу, чтобы тот ее подарил Гоар. Прикинув, что это удачный повод развить отношения, Геворг-ахперь, протягивая ей юбку, попросил о поцелуе: «Тогда бы я точно понял, ты ли та единственная, и, может быть, сам бы тебя поцеловал в ответ», – заявил он ей. Но Гоар ответила только, что он милый, но, к сожалению, ее сердце уже занято и она сама бы хотела, чтобы ее поцеловал другой парень. Геворг-ахперь перестал ходить на занятия, завел слежку за Гоар и вскоре выяснил, что она влюблена в старшеклассника Сейрана, который был моим «школьным шефом». Тот ни на кого особо не обращал внимания – ходил к нам в гости, как будто для того, чтоб помогать мне с уроками, но прекрасно зная, что я и без него отлично справляюсь, рассказывал Горгому-папе за чаем и водкой (один пил одно, другой другое), как ему не терпится уехать из Капана, подальше от строек, заводов и намечающихся войн – и в Москву бы, в Гнесинку, к великому искусству.

Отец странно поглядывал на Сейрана, но утешал, говорил ему, что все так и будет, а он после школы обязательно поможет тому достичь духовных высот, но, когда парень уходил от нас, Горгом-папа сам просил утешения у Белы-мамы: он догадывался, да что там, практически был уверен, что Сейран непутевый, который почему-то взял его в поверенные. А Сейран слыл при этом самым симпатичным парнем в городе – уже в пятнадцать лет был под два метра ростом, с густыми бровями и четким зализанным пробором на голове. В школе даже ходили слухи, что директриса выгнала завуча, физичку и еще пару преподавателей, потому что приревновала к нему. Сейран еще и сам был чуток не в себе – по просьбе любого мог начать читать стихи и много общался с лысым учителем рисования, которого ненавидели все прочие ученики.

Долгое время Гоар и Сейран ходили к нам домой в одно и то же время проверять уроки. А через пару месяцев, ближе к моему дню рождения, вечером в гостиной брат с Гоар собрались позаниматься уроками, мы с Сейраном пошли в мою комнату, а мать на кухне в ожидании Горгома-папы готовила ужин. И тогда Геворг-ахперь устроил истерику: не прошло и получаса наших параллельных занятий, и мы услышали, как брат орет на Гоар, что она дура, что может выметаться прочь и идти к своему лопуху. Сейран, раскрасневшись, выбежал на улицу, а за ним и Гоар. Пришедший чуть позже Горгом-папа сказал брату, что тот обязательно должен извиниться перед обоими.

К Новому году в актовом зале планировался традиционный торжественный вечер, где первоклассники должны были выступить с творческими номерами: нужно было взять одну букву армянского алфавита и веселым образом рассказать о ней – и вот Геворг-ахперь выбрал придыхательную букву «т» (թ), хотя я когда выступал, то взял на автомате «г» – в нашей семье не могло идти и речи о другой. В армянском 39 букв, а в школе чаще всего классы были по 23–27 человек, так что букв всегда оказывалось больше, чем учеников. Но это никого не смущало, потому что про многие буквы особо нечего было рассказывать и на слух они звучали не очень. Тем страннее было то, что брат взял не обычную «т» (տ), а эту придыхательную, потому что звучала она как плевок и слова на нее, за редким исключением, начинались не самые приятные – «тыкель» (собственно, плеваться), «тыхель» (бить), «туйль» (слабый), «тарах» (гной), «тышнами» (враг), ну еще и «тут» (это ягода такая, из которой тутовую водку делают). Короче, не буква, а мерзость, а брат ее выбрал, потому что фамилия Гоар начиналась с нее. Придя домой, брат сказал родителям, что Сейрана не видел, не извинился перед ним еще, потому что весь день обдумывал свое выступление через месяц про букву «т». Горгом-папа сказал, что Геворг-ахперь обязательно должен будет извиниться перед Сейраном на мой день рождения.

День рождения мой должен был состояться через несколько дней, а до этого Гоар заходила к нам еще пару раз, успев научить брата стихотворению про букву «т», которое он должен был прочитать перед учителями в конце года. Эти стишки я не нашел, но смысл их был, что есть некая бабочка («титер»), которая театрально («татеракан») летала («тырель») себе весь особый («танкагин») день жизни, пока не попала на полуостров («теракынзи»), где ловец («титерабырнох») не превратил («терадырель») ее в свой талисман («тарисман»). Этот стишок был вполне в русле всех прочих номеров, которые готовились по такому случаю: кто-то наряжался в саму букву и танцевал, кто-то ставил сценку про древних героев, кто-то зачитывал энциклопедическое определение слова, начинающегося на выбранную букву, на трех или четырех разных языках – и номер брата про бабочку всем понравился и был утвержден на педсовете, и все про него забыли на месяц, до самого выступления.

В мой день рождения, третьего декабря 1990 года, брат долго не хотел извиняться перед Сейраном, пока отец его не заставил. Тогда Геворг-ахперь подошел к нему, пока тот сидел за столом, и сказал тихо: «Прости, что назвал тебя лопухом!» Сейран покраснел, а сидящий рядом его отец Титико поинтересовался, что происходит. Тогда брат еще раз повторил, что извиняется, что назвал Сейрана лопухом. Титико спросил, а что это значит, и брат через весь стол крикнул…[41] В общем, извинения так и не удались, а после окончания школы Сейран провалил экзамены в Гнесинку, его забрали в армию, после начала бомбежек он попал на фронт, где его и убили прямым снайперским выстрелом в голову в последний официальный день войны – в самом начале 1994 года.

А мы с братом, помню, на следующий день после дня рождения