Капан - Сероб Хачатрян

они решали, что на следующий день мы все придем в маминых платьях, я тоже напяливал мамин сарафан и в таком виде проводил целый день на улице. Бела-мама, как сама признается, смотрела тогда из окна на меня во дворе и думала: ох, какие могут быть позорные последствия. А я этих девочек настолько любил, что любил их, даже когда у кукол закатились глаза в череп, на голове появились проплешины и ломались руки-ноги.

Мне было уже лет пять, трехлетний Геворг-ахперь выглядел сильнее меня, да и общался он только с мальчиками и у них были свои развлечения: забираться на деревья и стрясывать тутовые ягоды; ломать автоматы с газированной водой; издеваться над бабушками, торгующими на перекрестке семечками. Я же пытался все время угодить Милене и Офсане: дарил им импортную косметику Белы-мамы; копил ежедневно выдаваемые на карманные расходы пятнадцать копеек, чтобы в конце недели купить целый пакет мороженого и наесться вместе с ними; артистично швырнул как-то свой велосипед с моста, пытаясь показать, что хочу больше времени проводить с ними. Однажды у меня расшатался молочный зуб, а девочки предложили поиграть во врачей. Кому-то из них нужно было выдрать мне зуб, и я попросил, чтобы это сделала Офсана. Когда она это сделала, я тут же упал в обморок, а когда очнулся через пару минут, то был удивлен: девочки подумали, что я притворяюсь, и продолжали играть. В тот же день я, видя, что Милена обиделась, пальцами и языком расшатал себе еще один зуб, чтобы на этот раз его выдрала она. На вечеринке у «Ско» я вывел, помню, ее ночью на улицу. Сев рядом, я открыл рот – она, посмеиваясь кокетливо, выдрала зуб, а я опять упал в обморок.

II

То ли со страху, то ли резко повзрослев, но я определился и, к недовольству Милены, втрескался в Офсану, девочку, которая, кажется, всегда ходила с одной и той же прической – с косичками, закрученными овечьими рогами вокруг ушей. Во время тихого часа в детском саду приходилось скрываться: я забирался под ее кровать, а она сверху ложилась на живот и спускала руки по бокам, мы скрещивали пальцы и лежали неподвижно. Вскоре мы признались друг другу в любви, и Милена объявила нам войну. Она подговорила остальных ребят связать меня и Офсану на детской площадке. После этого они измазали нас овсянкой, а потом кидали в нас щебенку и орали: «Негры, негры, негры!» Отчетливо помню, что первым расплакался я, а уже потом, видя всю безысходность ситуации, и Офсана разнюнилась.

На следующий день в сад пришел Горгом-папа, дал воспитательнице 50 рублей и сказал, что отныне наказания на меня не действуют и пусть она попробует только пикнуть. С тех пор наша с Офсаной жизнь превратилась в рай: мы могли безнаказанно творить глупости и издеваться над остальными. Мы ставили подножки или толкали детей в стенку. Мы кидались кашей во время обеда, и за это в углу стояли не мы, а другие; мы заставляли есть штукатурку со стен детей, которые не испытывали нехватку кальция. Мы даже заставили Шамиря съесть собственные сопли, а во время тихого часа нам не нужно было прятаться и спали мы рядом.

Помню, сидим мы как раз в тихий час на ее кровати, а она мне говорит, что ей папа рассказал: вообще-то негры, которыми нас обзывали ребята, хорошими были людьми, если знать историю. А вот плохие – это белые как раз, потому что красная армия, как ей папа рассказал, сражалась против злой белой армии, и поэтому, если ребята нас называют неграми, то мы их можем звать белыми. Потом она посмотрела на меня и почти шепотом, но вскрикнула: «Спитакнерь!»[40] Мы оглядели спальный зал и тогда уже я, но чуть громче, тоже сказал: «Спитакнерь». Потом она чуть прибавила, потом опять я, и опять она: «Спитакнерь, спитакнерь!» – и дошло до того, что мы прыгали на кровати и орали «спитакнерь» во всю глотку. Я тогда настолько разбушевался от перепадов, что у меня впервые что-то переклинило с внутренним электричеством и я свалился с первым в жизни эпилептическим припадком.

Через несколько дней за мной в сад вместо Сати-тати или Белы-мамы пришел пьяный Горгом-папа. Как оказалось, дома опять был скандал, после чего мать забрала Геворга-ахперя и уехала на дачу к Вартик-тати, а отец решил взять меня и уехать на поляну в Ваганаванке, чтобы продолжить веселиться с друзьями. Проводить меня к отцу вышла и Офсана, которую заметил Горгом-папа и спросил у меня: «А она что хочет?» – на что я, не растерявшись, буркнул: «Мы вместе, она моя жена». Пьяному отцу этого было достаточно, чтобы водрузить Офсану себе на плечи – так мы, не поставив в известность ни воспитательницу, ни родителей, выкрали ее.

В Ваганаванке все отцовские друзья порадовались мне и Офсане и даже выпили за нас. Откуда-то появился живой баран, которого вниз головой привязали к дереву и полоснули по горлу. Баран побарахтался, после чего отец отрезал ему голову. В момент, когда голова отдельно оказалась в руках отца, баран вновь забарахтался и даже смог освободиться от пут. Он упал на землю, вскочил и вот так, без головы, побежал прямо на Офсану. Теперь уже неизвестно, какие бы увечья он ей нанес, если бы не вовремя подоспевший Ско: он разбежался и пнул безголового барана. Парнокопытного понесло в сторону, и он со всего маху врезался в дерево. Потом барана вновь привязали к дереву и отрезали яйца, одно из которых торжественно съел я, а другое – Офсана. Нас объявили мужем и женой. Офсана объявила, что ничему не быть, пока не будет кольца с бриллиантом. Я объявил, что тогда женюсь на Беле-маме.

Чтобы погасить кринжовую атмосферу, Кармен вручил нам по почти пустой бутылке шампанского и по обломку ветки. Он сказал, что есть такой любовный ритуал: суженным нужно пойти вон туда в ущелье, где растет море ежевики, собрать ее в бутылки, а потом вот этими ветками кормить друг друга, так что давайте, ребятки, брысь, найдите себе занятие. Ну мы с Офсаной и пошли – и долго копошились вокруг кустов, находясь в состоянии безудержной эйфории, что вот мы одни, море ежевики, можно бегать за бабочками и орать. Но на самом деле, надо сказать, так на нас подействовало шампанское, которое Кармен оставил на дне бутылок. Офсана, когда мы, уже чумазые и уставшие, сели на поляну отдохнуть, разоткровенничалась, сказав, что считает меня храбрым парнем. Я дико, помню, засмущался и стал отмазываться от этой храбрости, но она сказала, что я уже сам не помню, но,