Капан - Сероб Хачатрян

ласково: «им кобрас»[39]. Поэтому все эти скандалы того периода мама не любит вспоминать – вместо них она помнит, например, прекрасную сцену в ресторане в горах, где она играла на пианино романтичные композиции, а отцу за каждую спетую ею песню наливали бесплатную стопку тоти-араха.

Глава 37

Осознать величие собственного величия

I

До моего четырехлетия я и Геворг-ахперь проводили все время с Белой-мамой, а я – еще и с Ильей Айпетичем. В беспамятстве я наорал себе грыжу, поэтому московский хирург возился со мной, делая сначала подушечки на живот и между ног. Ходил я с трудом; мать вспоминает, что однажды, гуляя со мной вдоль набережной Вачагана, она отвлеклась буквально на секунду, после чего не смогла меня найти. А это я, изнемогая от боли в ногах, провалился через решетку перил в реку. Илья Айпетич тогда поставил мне между ног две штангетки и проводил со мной много времени, пытаясь отвлечь от рыданий.

Возня со мной фатально сказалась потом на жизни Ильи Айпетича. Однажды, сидя со мной за столом, он указал на шершня, ползущего по скатерти. Я, как водится, опять нашел повод расплакаться, но хирург резким движением схватил его (это оказалась маленькая резиновая игрушка) и, чтобы потешить меня, типа проглотил, причмокнув и сообщив, что вкусно. Лет мне было тогда что-то около трех, я уже вполне себе соображал и, как уверяет Бела-мама, несмотря на плаксивость, был добрым мальчиком. Поэтому, когда в следующий раз Илья Айпетич зашел к нам в гости, я, визжа от радости, притаранил ему тарелку высушенных мух, шершней и пчел. Есть при мне все это московский хирург не стал, но поблагодарил и отсыпал в карман пиджака. Потом долгое время я третировал его идиотскими вопросами: ест ли он еще и стрекоз? а шурупы? а камни? а еще всякую фигню? Разумеется, чтобы меня порадовать, Илья Айпетич, вытащив вставную челюсть и пожамкав ею перед моим носом, смело заявлял, что он все ест, а я еще сильнее ухахатывался. И вот летом 1986 года мы, а также все друзья отца, матери и семьи отмечали день рождения Белы-мамы на поляне в Ваганаванке, и было там человек пятьдесят с детьми. Мать возилась с маленьким Геворгом-ахперем, поэтому меня отправили веселиться к сыновьям Кармена и Убо, которым я стал нахваливать своего Илью Айпетича, представляя его как самого всеядного человека на свете. Ребята стали раскалывать меня: а ест ли он стрекоз? а камни? а шурупы? И на все эти вопросы я смело заявлял, что Илья Айпетич все ест. Дошло до того, что ребята захотели проверить, все ли, что я говорю, правда. Втроем мы подошли к нему, лежащему в тени, и ребята спросили его: правда ли, что вы, Илья Айпетич, все можете съесть и все вам вкусно? Илья Айпетич, подмигнув мне, сказал, что все правда, что он даже шершней ест. Тогда один из парней попросил его открыть рот и закрыть глаза. Илья Айпетич, доверчивая душа, так и сделал, и тогда тот парень бросил ему в рот маленькую петарду, которая разнесла ему череп, забрызгав нас всех кровью.

Не знаю, с тех ли пор я стал заикаться или потом, когда Геворг-ахперь шандарахнул меня сковородкой по голове, но слова мне давались с большим трудом, поэтому меня рано научили писать. Идея принадлежала Вартик-тати, и писал я поначалу, только когда приходил к ним в гости на улицу Шаумяна. Прошло, наверное, чуть больше полугода, когда идея научить меня писать пришла в голову и Сати-тати. И вот тогда она невзлюбила Вартик-тати, потому что та не обратила никакого внимания, что делаю я это левой рукой, а для Сати-тати это было знаком Сатаны. Бабушки разругались, а меня в срочном порядке взялись переучивать писать правой, из-за чего я, и так крикливый и косолапый, приобрел в какой-то момент совсем комичный вид: левая рука была привязана к спине, чтобы я никогда не вздумал писать ею.

Как-то раз в таком виде я сидел на кухне с родителями и ел суп одной рукой. А меня с детства воспитывали, что жена будет урод, если не вычищать тарелку до кристального блеска. Хотя мы тогда уже с Геворгом-ахперем грызли друг другу глотки, настаивая на том, что «я» («нет, я!») женюсь на Беле-маме, когда вырасту, Горгом-папа, соглашаясь, что да, мама и так красивая, просил, чтобы тарелки мы все равно вылизывали, а то она может и подурнеть. И помню такую сцену: сидим мы с отцом друг напротив друга за кухонным столом, а за моей спиной стоит Бела-мама у плиты. Отец курит и уговаривает меня, чтобы я взял еще один кусок хлеба и хорошенечко прошелся по тарелке. Закончив, я отдал тарелку матери, был вознагражден улыбкой и повернулся к отцу, рассказывавшему, что мама у нас одна и за меня и за брата выйти не сможет, поэтому и надо вычищать тарелки, потому что кому-то достанется другая женщина. И в тот момент – это, конечно, глупость совсем, что я это помню, но все же, – в тот момент, когда отец отвлекся на стряхивание пепла с сигареты в пепельницу, я повернулся в сторону Белы-мамы и – о ужас! – увидел, что она промывает под краном тарелку, которую я только что вылизывал. Мгновенно осознав, что мама достанется не мне, я разрыдался, и родители бросились меня утешать. Горгом-папа открыл холодильник и протянул бутылку «Нарзана», из которой я сделал два или три больших глотка 70-градусного тутового самогона. Меня госпитализировали, и я несколько месяцев провел в больнице, где заскучал без своих игрушек – утюгов и кукол.

Про утюг мне потом объяснили, что он такой железный и тяжелый, но при этом горячий и гладкий, каким я сам хотел быть. А вот для появления кукол в моей жизни были более веские причины, и звали их Милена (дочь Вруйра) и Офсана (она жила через речку). Они расположились ко мне из-за моей болезненности и, заручившись согласием родителей, подарили по кукле, которых мы назвали их именами, одна блондинка, другая брюнетка. Кукол я полюбил, влюбившись и в реальных девочек, дружил только с ними, и у них потом появились другие куклы, которых звали уже не помню как.

С этими девочками я делал все: играл во всевозможные дочки-матери; прятался под мостом и дрожал с ними (а не проявлял, как мужчина, смелость) и плакал от страха; мерился гениталиями, расстраивался вместе с ними, что у них нет такой же штуки, как у меня, и утешал; если во дворе затевалась драка стенка на стенку между мальчиками и девочками, то я всегда дрался за девочек; когда