Капан - Сероб Хачатрян

Через пару дней после сымбатовского побега ребята-с-моста, каждый из которых был пойман, допрошен и отпущен милицией, собрались в Капане. Сымбат, взрослый уже мужик лет сорока, в это время жил в ресторане «Ско», отъедаясь и развлекаясь с мнимой женой. А вот о Герасиме, которого Ско тоже попросил поучаствовать в этой акции, несколько недель не было никаких вестей, а через еще несколько недель друзья узнали, что Муму арестовали. Как потом выяснилось, Герасим вел милицию по ложному следу, но, хотя по приметам он не был похож на Сымбата, его задержали и нашли при нем пистолет, который Муму для понта взял с собой, – из-за этого ему грозил приличный срок.

Параллельно с этим реализовывался второй этап операции по эвакуации Сымбата – он заключался в переброске брата Ско в Иран. Загрузили вагон армянским мрамором, а по знакомым были получены разрешения на вывоз груза за пределы СССР и дипломатические документы на ведение торговых переговоров с Ираном, где к тому времени сменилась власть. В этой части операции Ско и Кармен занимались погрузкой, Горгом-папа решал административные вопросы, а Сымбат по бумагам числился ответственным за груз и его координатором. На границе с Ираном в Джульфе Ско и Кармен сошли с поезда (последний успел зайти к Меломании на чай), а поезд последовал дальше уже только с моим отцом и Сымбатом. Через несколько месяцев Горгом-папа вернулся с хорошими новостями: мрамор полностью разворовали (покупателей не нашлось, камень оказался толстым), но Сымбата, имеющего при себе документы дипломатического представителя, он устроил на работу столяром в один из местных карьеров.

К возвращению отца уже прошел суд над Муму и того посадили на шесть лет. Горгом-папа взялся за подготовку своей свадьбы, первой брачной ночи и рождения первого ребенка. На последнее его надоумил Геворг-хопарь, заявивший, что нельзя ни в коем случае дать Арменуи-кхокури назвать сына в честь их отца Гарегина. Нужно было во что бы то ни стало опередить ее. А вот Бела-мама, наоборот, никуда не торопилась и больше общалась с отцовскими друзьями и родными. Она хотела, чтобы Сати-тати подружилась с Вартик-тати, и для начала Горгом пригласил обеих матерей в ресторан. Бела вошла в зал и удивилась, что за столом сидит только Горгом-папа. Приблизившись к столу, она удивилась, что отец даже не встал, чтобы ее поприветствовать, а лишь слегка кивнул, продолжая вальяжно курить. Тогда Бела-мама не выдержала и сказала: «Эс инч этикета, э?» – на что отец ей ответил: «Нысти, этикетка!»[33] Когда появились их матери, Горгом успел так наклюкаться, что, даже не попросив у Белы-мамы руки и сердца, положил на стол маленькое золотое кольцо с бриллиантами и объявил всем, что через неделю – аккурат в мамин день рождения, 15 августа 1980 года, – они играют свадьбу. Бабушки обрадовались, Горгом-папа наполнил бокалы, тут же из засады выпрыгнули отцовские друзья с поздравлениями, и только Бела-мама просидела весь вечер в растерянности. И когда уже ночью пьяный отец проводил ее и Вартик-тати до дома, осмелилась сказать, что не согласна выходить за него замуж. Горгом-папа моментально протрезвел, и Бела спокойно ему объяснила, что не выйдет не потому, что не любит, и не потому, что сама не хочет, а лишь потому, что так дела не делаются. Что она себе это совсем по-другому представляла, более романтично и вежливо, чтобы встал на колени и обратился к ней с пламенной речью, а не так публично и даже без просьб. Грустный отец, сдерживая негодование, поплелся в ресторан «Ско» искать сочувствия у друзей. К собственному удивлению, он сам принялся перед друзьями оправдывать Белу-маму – что она действительно хрупкая и нежная и что он зря так с ней обошелся.

Грустное молчание прервал Убо, предложив подарить отцу подарок, который полгода для него готовил, и уже руки чешутся как хочется показать. Это был ковер-самолет, который из окна нашей квартиры на двух канатах прилетал к двери загса, находящегося на противоположной стороне реки Вачаган. Когда закрепили конструкцию, Горгом-папа и Убо взобрались на него и последний принялся изображать Белу-маму. Остальные четверо друзей как египетские рабы тянули за тросы и рычаги. В середине пути отец и Роберт упали в реку, но ковер все же долетел до загса и настроение Горгома-папы даже поднялось. Вруйр, отцовский напарник по сантехническим делам, принес в подарок коробку итальянской плитки для ванной, Ско – пачку ползунков, и только Кармен заявил, что у него совсем простой презент – в оскаровском доме ребят ждет целая прорва отборных шлюх, готовых весело провести мальчишник. Когда все туда приехали с импортными презервативами, пришла очередь Ско преподнести еще один подарок – им оказался участок земли, который когда-то арцахский покупал для себя. Но, как он объяснил, с семьей у него не очень клеится, так что он отдает эту территорию Горгому-папе, чтобы тот отгрохал что-нибудь монументальное и показал пример, на который всем можно равняться.

Так прошел лучший выходной в жизни ребят-с-моста, а со следующей недели Бела-мама крепко села на голову Горгому-папе с претензиями, главная из которых была в том, что отец и его друзья плохо дружат. Мать припомнила, что Кармен до сих пор страдает по Меломании, Герасим – по Сильве, Вруйр – по Гаяне, а со Ско вообще ничего непонятно. Отец было заикнулся, что вообще-то и он страдает из-за ее отказа, но нашел другой аргумент: «Ду ахчи эс, кхо гортсы чи мытнес им гортси меч. Ми соворатцру индз вонц петка ынкеутцюн анем им тюкханери хет. Ес кес чем соворацнум вон петка бераныт неркес, радыт кяши, ми соворацни папикин хазал»[34].

Бела-мама посмотрела на отца недоуменно, дерзко передразнила его словом «пипикин», как бы намека, что не надо тут яйцами бряцать, и первым делом взялась за Кармена, посоветовав тому написать дружеское письмо Меломании, рассказать о себе, не давить на жалость, предложить помощь и вообще – быть смелым и храбрым. Вруйра удивило, что на это письмо, написанное почти под диктовку Белы-мамы, Меломания ответила другим – втрое длиннее карменовского, в котором прямым текстом отметила, что ей живется плохо: она знает, что муж ей изменяет, но ничего поделать не может, потому что у нее двое почти уже взрослых мальчиков, ради которых она и держится. Так началась их переписка, которая продлилась почти год; в каждое свое письмо Меломании Кармен вкладывал 100 рублей.

Увидев успех такого подхода, Вруйр признался Беле-маме, что он, будучи влюблен