Капан - Сероб Хачатрян

зарытого прадедом Геворгом клада и побежал обратно. Появившись в «Ско», Горгом-папа положил на стол эту бумажку и сказал, что это безобразие нужно заканчивать немедленно, поэтому с одной стороны – вот план, по которому можно найти кучу золотых николаевских монет. А поскольку степень серьезности игры уже зашкаливает, они сыграют открытую партию и всего с двумя участниками. Открывая по одной карте, получили такой расклад, что Горгом-папа собрал двух тузов и третью бессмысленную, а Каток – три карты разной масти, то есть шлак.

Когда открылась последняя карта, Горгом-папа, увидев, что им повезло с выигрышным раскладом, встал, засунул план карты в карман, дал под дых Ско, сказал Жасмен (которая тогда еще не была женой степанакертца), что та будет дурой, если выйдет за арцахского, извинился перед Катком, поздравил его с крупным денежным выигрышем, вышел из ресторана и пошел в сторону дома. По дороге его догнали ребята-с-моста и радостно бросили в фонтан. Отец наорал на них и, вернувшись домой, как уже вспоминает Бела-мама, впервые на ее памяти плакал у нее на груди и не мог наплакаться до самого утра, сокрушаясь, что его друзья – взрослые люди, а так и не повзрослели, да и он не повзрослел, любая серьезная проблема – и все их понты рассыпятся. Проспав до утра, Горгом-папа обнаружил, что бумажка, на которой был нарисован план поиска фамильного клада, представляет собой мокрый чистый лист с затертыми карандашными следами. Тем не менее он положил его обратно в лифчик спящей и тогда уже почти слепой Арекназан.

Глава 36

I’d rather be lonely than happy with somebody else[38]

Отношения отца и матери всегда отличались волатильностью. Горгом-папа считал, что его красивая жена должна выкинуть всякую ценностную чепуху из головы и воспитывать ему умных детей, а Бела-мама считала, что ее суровый муж должен уважать ее увлечение музыкой. Их брак воспринимался отцом как стремление через него восполнить в себе отсутствие связи с миром культуры, присущей князьям. И он хотел обрести этот статус посредством талантливой жены. При этом отец по-прежнему много пил и мало времени уделял делам семьи, будучи убежденным, что все внутренние проблемы решаются деньгами. А вот Бела-мама, подряд родившая двух сыновей, все никак не могла убедить отца, что ей и детям нужно, чтобы он проводил больше времени с ними, на что отец огрызался, заявляя, что он и так делает все возможное, а если нужно с кем-то поговорить, то для этого у матери есть куча подруг и жен его друзей.

Когда Геворгу-ахперю исполнился год, мать поставила отца в известность, что собирается пойти работать учительницей в музыкальную школу. Узнав о таком намерении жены, Горгом-папа поговорил с тамошним директором, убедив его не выплачивать Беле-маме зарплату, но работать она будет не с утра до вечера, потому что ходить сюда будет, чтобы была причина выходить из дома и показывать свои новые платья. После скандала Бела-мама все-таки согласилась на эти условия и устроилась преподавать не только игру на фортепьяно, но еще и сольфеджио. Кроме того, мать убедила Горгома-папу, что и я, и Геворг-ахперь тоже, когда подрастем, будем ходить в музыкалку, и отец согласился, подумав, что музыка – вполне себе культурное занятие для представителей княжеского рода, а там, может быть, кто-то и по следам Гарегина-папи пойдет, народ окультуривать будет.

После рождения моего брата, Геворга-ахперя, отец повез маму в Москву на концерт Демиса Руссоса. Бела-мама ради этого даже купила у Гаяне дорогое платье и перешила его. Тем сильнее было ее разочарование, когда по приезде в Москву отец сказал ей, что концерт отменили и что они по секрету приехали знакомиться с женой Геворга-хопара. Мама вспоминает еще случай, когда Горгом-папа заявил ей, что в городе появились Chanel № 5 и, если надо, он их купит. И вот как-то вечером Горгом-папа сказал ей, чтобы она дала ему 75 рублей (время от времени принималось решение, что семейным бюджетом заправляет она, и тогда был один из таких моментов), чтобы он сходил за парфюмом для нее. Мать отсчитала ему эти деньги и, как только отец вышел за дверь, позвонила Гаяне (жене Вруйра), чтобы та приехала к ней, потому что Горгом-папа сейчас принесет легендарные Chanel № 5, а это умереть можно, если не понюхать. Гаяне и Бела-мама дождались: отец приехал вместе с Вруйром и пакетами с вином, водкой, пивом и закусками. На вопрос, где же духи, отец ответил, что подержал в руках эту склянку и ему стало не по себе, что такая бутылочка стоит 75 рублей, за которые можно купить вот сколько всякого добра.

Каждый раз, когда отец возвращался домой пьяным (а такое случалось раза два-три в неделю), мама обязательно устраивала ему скандал, после которого забирала меня и брата и уходила ночью к своим родителям в квартиру на улице Шаумяна. Жена Вруйра говорит, что удивительно, что мой отец не поднял на нее руку, ведь ни одна другая жена себе такого не позволяла. Сама Гаяне вспоминает, что нудила на Джуло, когда тот нажирался, изредка, да и то только наутро. А вот Бела-мама позволяла себе скандалить перед пьяным отцом до самого утра, пока тот не трезвел уже от усталости. Крики от их разборок разносились повсюду и могли проходить по всему городу, когда мать забирала нас и выходила из дома, а отец ее догонял – и вот так они шли и орали. Все это заканчивалось либо тем, что за мать заступался какой-нибудь типа благородный прохожий, отец затевал с ним драку, а мать, пользуясь случаем, убегала к родителям, либо отец и мать скандалили вплоть до самой квартиры на Шаумяна, где Горгома-папу успокаивала Вартик-тати, пользующаяся непререкаемым авторитетом в глазах зятя, а затем выгоняла его.

После таких скандалов он возвращался проспаться в нашу квартиру, чтобы утром следующего дня пойти мириться. Как правило, маму он находил уже не в квартире ее родителей, а в соседнем доме – в квартире Гаяне и Вруйра, где Бела делилась с подругой впечатлениями о ночном скандале. Вруйр говорит, что между ним и Горгомом-папой была даже специальная система шифровки: вот шел отец вдоль реки, приближаясь к дому, в котором была моя мама, а Вруйр в этот момент выглядывал на балкон и показывал Горгому-папе рукой движения извивающейся кобры, а иногда, когда становилось понятно, что дело может грозить разводом, то задействовать приходилось обе руки, и однажды все-таки пришлось подарить маме духи Chanel. Белу-маму отец так до конца жизни (даже уже когда она окончательно смирилась с его пьянками) и называл