Капан - Сероб Хачатрян

поэтому у него дома столько кошек: они шастают под ногами, когда он вскакивает неожиданно ночью, мяукают и будят его. И поэтому он не хочет навязываться Сильве: считает, что жить с лунатиком – огромное несчастье. И когда Горгом-папа и Герасим вернулись к общему столу, то отец объявил, что он и Муму договорились вместе поехать лечиться: отец от того, что в обморок падает от вида крови, а Герасим от лунатизма. Ско вскочил и сказал, что тоже хочет с ними. Отец как бы подколол его, сказав: «Не уверен, что то, что у тебя, лечится», – на что Ско с честным лицом ответил: «Так я хочу огромный член, как у парней с фото!» – но никто ему не поверил.

Глава 32

Демоны разума покинули меня

Горгом-папа и Герасим уехали в Ереван к знакомой знахарке, обещавшей гипнозом исцелить отца от боязни крови, а Муму от лунатизма. И если Герасима она смогла вогнать в транс и чего-то там с ним проделать, то мой отец ей не поддался. По дороге назад Герасим заявил, что с Сильвой пока не хочет никаких отношений, потому что ему все равно не дает покоя мысль, что она была женой Ско, это раз, и изнасилована, это два. Отец упрекнул друга в глупостях, за что получил ответные претензии, что сам-то он сливает лидерство группы Ско. Друзья настолько переругались между собой, что мой отец выкинул Герасима из машины где-то посреди пути и тому пришлось на перекладных добираться до Капана. Там Муму узнал от друзей, что друга по имени Горгом у него больше нет, и понял, что все прочие друзья остаются на стороне моего отца.

А в Капане мой отец загрустил, думая о скором пополнении в семье Убо. Как любой нормальный армянин, Убо считал, что будет сын, – ну бутылка тутовки еще может родиться, но это в крайнем случае, шутили ребята-с-моста. Роберт был любимчиком отца, поэтому когда сказал, что завязывает с праведным хулиганством, которым друзья занимались в городе, чтобы сконцентрироваться на семье, а еще собирается уйти работать смотрителем в аэропорт, то Горгом-папа за него порадовался, но еще больше приуныл. Все детство, отрочество и юность ребята-с-моста были вместе и что бы ни делали, делали это сообща. А тут Убо в конце 1976 года заявляет, что у него будет сын, поэтому нужно быть серьезнее. И так, горюя о том, что ближайший друг практически переезжает жить на другую планету, Горгом-папа решает: хрена с два Убо так начнет свою взрослую жизнь, его надо к этому должным образом подготовить – как следует повеселиться напоследок.

Сначала ребята-с-моста всю зиму (практически без сна и не отвлекаясь на работу) только и делали, что жили в своих каморках в ресторане «Ско», где играли в секу, тискали девчонок и по-жесткому напивались. Затем выпивание перешло на улицу, и даже было найдено оправдание пьянству: они пили за то, чтобы у Убо точно родился мальчик. Еще они загружались одновременно в семь разных такси, стоящих на перекрестке, и на раз-два-три начиналась гонка в сторону горного ресторана «Маис», находящегося в тридцати километрах от Капана. Тот, кто приезжал последним, платил по счету, который им выставляли уже под утро.

Когда Жасмин была на четвертом месяце, эти гонки ребятам-с-моста наскучили. И тогда Горгом-папа предложил бухать прямо на улице, рядом с мостом, где они все подружились, – так к их пьянке подключился весь город. В первую неделю выпивания на мосту к ним присоединились оба дома, в которых жили Горгом и Вруйр. На выходных с ними выпивали группы людей, отмечающие свадьбы (загс находился неподалеку). Уже через две недели по обоим берегам реки Вачаган стояли столы и люди постоянно жарили шашлыки в центре города и пили за то, чтобы у Убо точно родился мальчик. Когда еды не хватало, они доставали электрические провода из-под столбов, стоящих вдоль реки, и глушили рыбу, после чего вылавливали ее и по цепочке перебрасывали в окна рядом стоящих домов, где ее тут же жарили или варили. На шестом месяце беременности Жасмин не было в городе такого человека, который бы с ними не выпил. Более того, за время непрекращающегося веселья никто не пострадал, а даже наоборот – количество радостных людей постоянно увеличивалось, что привело к тому, что два берега уже конкурировали между собой в богатстве столов.

Иногда, конечно, приходилось работать, но всегда оставался кто-то, кто должен был поддерживать градус веселья, отвечать за пересменку музыкантов и всем наливать. Отец иногда пропадал на день, а потом возвращался на машине, нагруженной пойлом. Оказывалось, что Горгома-папу выкрадывал кто-то из городских, чтобы тот, пусть даже в самом пьяном состоянии, уложил у него плитку. Пару раз поссорившись с Сати-тати, отец отправил ее в домик в Тжырани-хуте вместе с вруйровыми стариками, так что веселью ничего не мешало, а даже лучше стало: из квартиры было сделано маленькое, можно сказать лаунж, пространство, все слушали Deep Purple и удувались в хлам. На улице все еще больше разрасталось: появились мороженщики, дети подключались со своими забавами, появлялись рьяные нардисты, а ночью, по договоренности с местной милицией, укладывались спать, чтобы утром опять начать все сначала.

И вот однажды (в обычные дни собиралось до 250–300 человек, в выходные – весь город) кто-то поднял тост, желая выпить за того, кто первым придумал так веселиться, потому что это значит только, что Армения идет передовым путем в ногу со временем. И, добавил он, об этом можно прочитать в западной прессе, где даже придумали название людям, занимающимся таким времяпрепровождением. И, закончил он, давайте выпьем за то, что все мы хиппи. Когда, вспоминает Вруйр, этот человек произнес слово «хиппи», отец, жаривший в этот момент шашлыки, крикнул Кармену, чтобы тот больше этому умнику не наливал. Друг отца предложил мужчине уйти, а тот в ответ излил ему душу. Так что, не скажи этот мужик тост и не отреагируй мой отец так резко, может быть, Кармен и не познакомился бы никогда с каджаранским сутенером. Он стал того расспрашивать про Меломанию, и сутенер, конечно же, помнил девушку, потому что отвечал за нее. Все остальные ребята-с-моста, услышав, что речь о Меломании, окружили каджаранца и потребовали немедленно сказать, какому шаху в Иране он ее отдал. Мужик этот долго хлопал глазами, спросил, откуда им известно, что он собирался переправить ее в Иран, но его заткнули и еще жестче спросили, где тогда она. Мужик признался, что, да, он собирался ее (и еще нескольких) переправить в Иран, но на границе в