Цвета истины - Кристин Ханна

class="p1">Виви-Энн так устала от всего этого, она как будто на протяжении двенадцати лет сражалась с одним невидимым врагом за другим. С тех пор как Альберт Бейлор спросил Далласа, что тот делал в ночь на Рождество.

– Мы все знаем историю Ноа, – начала миссис Иверс, переходя на официальный тон, когда Виви-Энн села. – И его проблему. Мы понимаем, почему он плохо себя ведет, почему он несчастлив.

– Вы думаете, он несчастлив. Я думала… я надеялась, что все подростки такие.

Ронда Иверс сочувственно улыбнулась.

– Вы знаете, что дети над ним смеются?

Виви-Энн кивнула.

– Ему нужен друг и, возможно, помощь психолога, но это, конечно, вам решать. Я здесь, потому что у него в этом году выходит двойка по английскому. Я просмотрела записи, он столько уроков прогулял, что оценку уже не исправить.

– Если вы оставите его на второй год, это только усугубит проблему. Все будут думать, что он тупой, а не просто… не такой, как все.

– Вот и я так подумала. – Миссис Иверс достала толстую тетрадку в черно-белой обложке и подтолкнула ее к Виви. – Именно потому я даю Ноа возможность исправить оценку. Если он летом заполнит этот дневник честными записями, я переведу его в следующий класс.

Виви-Энн почувствовала огромную благодарность к женщине, которую они когда-то звали мымрой.

– Спасибо.

– Подождите благодарить меня. Для Ноа это будет тяжкий труд. Все лето ему придется писать по восемь страниц в неделю. Я буду встречаться с ним каждый понедельник и давать новую тему. Начнем на следующей неделе, до уроков. Скажем, в семь пятьдесят в моем кабинете? А в конце августа я поставлю ему оценку. Его дневниковые записи я просмотрю, только чтобы убедиться, что он сам все написал. Понятно?

– Более чем.

Миссис Иверс улыбнулась чуть грустно:

– Ему точно нелегко.

Прошлое в таком городке всегда недалеко, оно на виду, как глубокая грязь под слоем свежего снега.

– Да, – согласилась Виви-Энн, протягивая руку к пустому дневнику. – Нелегко.

Виви-Энн вернулась на ранчо к началу уроков. Отец с парой товарищей ловил бычков на лассо. Наемные работники – теперь приходящие, больше жилье в Уотерс-Эдж никому не предоставляли – ремонтировали загоны. Помахав рукой, она прошла в офис при арене и начала делать флаеры к серии заездов следующего месяца.

За прошедшие годы ранчо стало финансово успешным, но мало что поменялось под прожекторами на арене. Все те же деревянные скамейки на трибунах и загоны для бычков с воротцами; три большие желтые бочки сдвинуты в сторону; сегодня вечером родео с бочками, и их расставят как надо.

Лошади, где смогли дотянуться, изжевали доски в конюшне, отчего их края стали неровными. В углах висела густая паутина, яркие объявления на стенах рекламировали разные товары на продажу, уроки и клубы, а также услуги ветеринаров и кузнецов. График использования арены теперь утверждался задолго вперед. Виви-Энн по-прежнему проводила несколько джекпотов в месяц, а также более длинную серию родео с бочками, по-прежнему давала уроки и объезжала лошадей. Кроме того, несколько организаций регулярно арендовали арену: конные клубы для взрослых и детей и конкурсы лошадей. Раз в месяц покататься приезжали дети с особенностями. Только вот сама Виви-Энн больше не участвовала в родео. Ни одна лошадь не могла заменить ей Клем.

Следующие четыре часа она работала без отдыха. После школы явились девочки из конного клуба, настолько юные, что лошади им нравились больше любых мальчиков и к урокам они подходили весьма ответственно. Они боготворили Виви, и она чувствовала себя рок-звездой в их компании. Она знала, что скоро эти девочки вырастут, продадут лошадей и найдут себе другие занятия. Таков жизненный цикл в здешних краях: сначала лошади, потом мальчики. А через несколько лет нынешние девочки вернутся уже взрослыми, со своими дочерями, и все начнется сначала.

В конце дня она выключила верхний свет, проверила каждую лошадь и пошла в большой дом, где отец сидел на крыльце в любимом кресле-качалке. Как обычно после долгого рабочего дня на ранчо, он попивал бурбон, стругая деревяшку.

За последние десять лет он сильно постарел. Лицо, и без того морщинистое, осунулось, а некогда буйные волосы поредели, превратившись в пушок. Над чёрными глазами нависали пучки седых бровей.

Ему было семьдесят четыре года, но двигался он как глубокий старик. Они с Виви-Энн никогда не разговаривали о произошедшем двенадцать лет назад, об аресте, который перебил хребет их семье, разделив ее пополам.

Говорили они теперь только о повседневных вещах, порой едва глядя друг на друга, как будто часть их жизни застыла и больше ее уже не найти.

Но Виви-Энн усвоила: необязательно обсуждать вопрос, чтобы решить его. Если долго и старательно притворяться, что все хорошо, то со временем все и будет хорошо или почти хорошо.

И в городе никто не говорил о случившемся годы назад, по крайней мере, с Виви-Энн. Все молча согласились забыть об этом.

К сожалению, так же упорно в их доме и в городе замалчивали жизнь Ноа. Во всяком случае, взрослые. Дети, очевидно, такого пакта не заключали.

– Привет, папа, – сказала Виви-Энн, поднимаясь по ступенькам. – Нам сена нужно купить. Можешь позвонить в магазин?

– Да. И я послал нового работника за мазью для лошадей.

– Хорошо.

Она приготовила ужин для отца и работников и оставила еду в духовке на маленьком огне. Трое мужчин теперь ели когда придется, а Виви-Энн готовила еду, но редко садилась ужинать вместе с ними. Ее жизнь теперь проходила в маленьком домике вместе с Ноа. Освободившись, она вышла на крыльцо и хотела уже идти к себе, но ее остановил голос отца:

– Говорят, Ноа сегодня опять подрался.

– Уже донесли? – раздраженно спросила она. – А кто начал драку, тоже сказали?

Между ними встало прошлое, такое же заметное, как широкие белые доски под ногами.

– Ты сама знаешь, кто начал.

– Обед в духовке. Напомни Ронни, чтобы он посуду помыл.

– Ага.

Она прошла по парковке и подъездной дорожке (заасфальтированной с 2003 года) и остановилась у загона за конюшней. Ренегат заржал и заковылял к ней, щелкая узловатыми, пораженными артритом коленями.

– Привет, мальчик.

Она погладила его по седеющей морде, почесала за прядающими ушами. «Снится ли ему до сих пор, как он скачет на Ренегате?» – подумала она.

Задвинув поглубже эту мысль, Виви-Энн пошла к дому. Ренегат сопровождал ее вдоль забора, прихрамывая, но на подъеме сдался и встал, подслеповато глядя вслед.

Виви старалась не оглядываться, поднимаясь на холм. Открыв дверь, она сразу поняла, что Ноа дома. Стены из сучковатой сосны сотрясались от грохочущего ритма.