Храм Фортуны - Элоди Харпер

не внушает Амаре надежды на состояние самого жилья. На верхнем этаже девушка распахивает дверь. Открывается небольшая комната, разрисованная крошечными грифонами в красно-белых тонах. По меньшей мере две семьи сгрудились на большой кровати, вокруг нее разбросаны сумки. Люди на кровати смотрят на новоприбывших, испуганно моргая. На этом матрасе нет больше ни клочка места для кого-то еще.

– Вам придется отдать подушки и одеяла, чтобы они спали на полу, – приказывает девушка собранию незнакомцев. – У вас есть кровать, и она мягче.

Испуганные беженцы делают, что им велено, и девушка сваливает подушки с одеялами в кучу в том углу комнаты, который не закрыт мешками. Филос заводит разговор с другими семьями, держа Руфину на руках, пока все представляются, и тут Амара понимает, что она не просто устала, а совершенно больна от истощения. Амара не спала уже два дня и ночь, и если она немедленно не ляжет, то рухнет.

– Я не могу больше бодрствовать, – говорит она. – Прости.

Затем опускается на пол, берет одну из подушек и ложится на одеяла, даже не потрудившись снять плащ и две сумки, все еще висящие у нее на плечах. Через несколько мгновений она уже спит.

ГЛАВА 21

Мы как могли удовлетворили свои физические потребности, а затем провели тревожную ночь, чередуя надежду и страх. Страх преобладал, потому что землетрясения продолжались, а несколько истеричных личностей предсказывали такие ужасы, в сравнении с которыми и их собственные, и чужие беды казались пустяками.

Плиний Младший о последствиях извержения Везувия

Проснувшись, Амара не сразу вспоминает, где находится. Руфина, прижавшаяся к ней, крепко спит, а по другую сторону от дочери лежит Филос, так близко, что все трое касаются друг друга. Филос уже проснулся и наблюдает за Руфиной. Заметив, что Амара зашевелилась, он протягивает руку, касаясь ее плеча. Ее замешательство усиливается. Эта комната слабо освещена, и она слышит странные голоса. Затем приходит понимание, а вместе с ним и волна ужаса. Амара начинает плакать, желая вернуться в сон и заглушить все горе, которое нахлынет с пробуждением.

Филос продолжает гладить ее по плечу, шепча слова утешения, а Руфина начинает ерзать. Амара хочет сдержать слезы, не желая будить их дочь, но ее тело бьет дрожь от попыток подавить горе. Взяв Филоса за руку, она прижимается к ней щекой, чтобы успокоиться, но ей это не удается. Тогда она садится, обхватывает руками колени и всхлипывает. Ее глаза зажмурены, но навязанная самой себе темнота напоминает ей о кошмаре Везувия, и она открывает их, оглядывая комнату. Здесь еще грязнее, чем ей запомнилось вчера. На кровати куча незнакомых людей. Один из них, старик, тоже плачет. Молодая пара препирается шепотом, трое детей, сбившихся в клубок, как щенки, каким-то образом умудряются спать, а бесформенная гора на краю матраса, должно быть, представляет собой распростертое тело еще одного или двух человек. Амара не хочет находиться здесь, в этой тесной, вонючей комнате, взаперти с незнакомыми ей людьми. Ей нужна семья, нужны Юлия и Ливия, она хочет домой. Но мысль о том, как выглядел этот дом в прошлый раз – утопающий в пепле, с пылающим фруктовым садом, – приводит ее в панику. Больше нет безопасных мест. Только если она не доберется до Рима.

Руфина просыпается. Амара наблюдает за тем, как ее дочь осматривает незнакомое место, а затем ее маленькое личико страдальчески кривится.

– Я хочу есть, – хнычет она. – Я хочу домой! Я хочу домой!

Амара и Филос поднимаются на ноги. Пошевелившись, Амара чувствует, что у нее ноет все тело. Оно затекло и болит после сна на деревянном полу и чудовищно долгой ходьбы. Ее ноги покрыты мозолями. Филос складывает их вещи в сумки, и Амара взваливает их на плечи, кожа на которых тоже стерта. Они спускаются под непрерывное хныканье Руфины и идут в бар. Хозяин заведения сидит за стойкой и болтает с одним из рабов. Он встречает гостей недружелюбно, с неприязнью покосившись на плачущую малышку.

– Еще десять сестерциев за то, чтобы сохранить комнату на ночь. Если вы не заплатите сейчас, я отдам ее кому-нибудь другому. С утра уже многие спрашивали.

Филос и Амара обмениваются взглядами. Она смотрит, как Филос платит хозяину деньги, и ненавидит этого человека за его жадность. Они выходят на улицу. Дорога засыпана пеплом вровень с тротуаром, и все кажется грязным. Магазин напротив борделя заколочен, а его владельцы, видимо, не в силах вернуться к обычной жизни. Филос поднимает Руфину на плечи, и они с Амарой вливаются в поток покрытых пылью, растерянных людей, бредущих по улице. Они идут, пока не оказываются у пекарни, в которой на удивление много покупателей, и там садятся за один из маленьких столиков. Руфина, похожая на бродяжку, жует свой хлеб, и на ее пыльном личике подсыхают дорожки слез.

Амара решает после завтрака найти фонтанчик с водой.

– Когда, по-твоему, нам стоит вернуться в Помпеи? – спрашивает она, сохраняя спокойный тон ради Руфины, хотя мысль о том, чтобы снова приблизиться к Везувию, приводит ее в ужас. – Как ты считаешь, там сейчас безопасно?

– Я не знаю, – отвечает Филос. – Но не думаю, что у кого-то из нас хватит сил так скоро проделать подобный путь.

– Может быть, мы могли бы вернуться на лодке? – предлагает Амара. – Мы можем спросить в гавани.

– Я хочу на лодке, – вставляет Руфина. – Я хочу домой, к тете Юлии и Ливии.

Расплатившись за завтрак, они спрашивают у булочника, как пройти к гавани, и отправляются в путь. Дорога идет под уклон, и чем ближе к морю, тем свежее становится воздух. На окраине города, перед самым крутым спуском, стоит храм Сирен. Огромное сооружение на вид не пострадало от землетрясения, и Амара вспоминает о Плинии и о том, как он рассказывал ей, что Суррент – древняя родина и тезка печально известных морских существ, полуптиц-полуженщин, которые заманивают моряков на верную гибель. Она пытается представить себе Плиния таким, как в тот момент, – вот он стоит на залитой солнцем палубе своей квадриремы, мчащейся к Мизену, а они с Юлией и Ливией слушают его рассказы. Но вместо этого она видит его одиноко лежащим на темном берегу, засыпанном пеплом. Ее глаза наполняются слезами, и она моргает, пытаясь прогнать печаль. Амаре кажется, что ей никогда не хватит времени, чтобы оплакать все, чего она лишилась.

Синева моря, раскинувшаяся перед ними, когда они добираются до гавани, как будто принадлежит тем прежним, почти беззаботным временам. Нездоровая дымка все еще затягивает небо, но она не мешает волнам ловить лучи света,