Храм Фортуны - Элоди Харпер

Она чувствует вину за предательство Деметрия и стыд при мысли, что он когда-нибудь узнает о ее поведении прошлой ночью. Но мысль о том, что ей придется жить без Филоса, еще хуже. Как она может оставить его сейчас, после всего, что они пережили вместе, или ожидать, что Филос вернется в рабство? Сама мысль об этом невыносима. Но и мысль о том, чтобы оставить Деметрия, тоже ужасает. Амара закрывает глаза, пытаясь успокоиться. С того момента, как она призналась Филосу в любви, Амара понимала, что если они выживут, то ей придется столкнуться с последствиями этого.

Амара натягивает тунику через голову, прикрывая тело. Она слишком хорошо себя изучила, чтобы не признать свои наименее сентиментальные и наиболее эгоистичные мотивы. Прошлой ночью, в объятиях Филоса, она не могла придумать ничего более мучительного, чем снова разлучиться с возлюбленным, но этим утром она столкнулась с суровой реальностью, вспомнив, что будет означать отказ от жизни в Риме. Полную потерю высокого статуса, богатства и власти. А главное, безопасности, которой она так упорно добивалась и которая лампой светила ей последние дни, обещая выход из тьмы Суррента.

– Еще одну историю! – кричит Руфина, и ее пронзительный голос прерывает мысли Амары.

Она смотрит, как Филос поднимает их дочь на руках, и удивляется тому, что он еще не до конца измучен тем, что она непрерывно требует его внимания.

– Тебе пора одеваться, – говорит Филос, – иначе мы упустим свои места в лодке.

Руфина цепляется за колени Филоса, все еще требуя историю и пытаясь не дать ему сдвинуться с места. Амара отворачивается, не в силах смотреть на них обоих. Оставив Деметрия, чтобы сбежать с рабом, Амара лишится безопасности не только для себя. У ее дочери есть шанс прожить жизнь в Риме, в неслыханной роскоши. Однако, видя Руфину с Филосом, Амара не может представить, какое богатство стоит того, чтобы оторвать свою дочь от человека, которого она любит больше всех на свете. От ее родного отца.

На сборы не требуется много времени, все уже уложено. Амара стоит у двери и в волнении теребит пряжку плаща. Филос подходит, чтобы помочь, и она смущенно отворачивается, не в силах смотреть на его улыбку. Он затягивает пряжку, а затем кладет руку ей на плечо.

– Знаешь, – тихо говорит он, – я ни на что не рассчитывал после вчерашнего вечера. Я помню, что ты обручена с Деметрием.

Он отпускает ее прежде, чем она успевает ответить, и страдания Амары скорее усиливаются, чем ослабевают, от того, что Филос так хорошо знает ее коварное сердце.

Путь до гавани удручающе знаком. Они вливаются в толпу, ожидающую лодки, – толпу бесприютных незнакомцев, суетливых и встревоженных. Перенесенные испытания всех лишили статуса, но все равно можно определить, кто из беженцев богаче. Амара теперь радуется, что купила Филосу этот роскошный красный плащ – с ним его статус вольноотпущенного неоспорим. Руфина сидит у него на плечах, и родители по очереди развлекают ее рассказами об Одиссее и сиренах.

Толпа значительно поредела по сравнению с предыдущими днями, но ожидание тянется так долго, что Амара все еще не верит, когда моряк, наконец, указывает на Филоса, жестом веля ему привести свою семью. Ее охватывает паника. Она отступает назад, одолеваемая внезапным необъяснимым желанием бежать. В Сурренте у нее нет никакого будущего, но и возвращение в Помпеи тоже кажется пугающим. Моряк нетерпеливо машет, и Амара чувствует, как Филос подталкивает ее вперед.

У них нет времени забирать деньги, которые они оставили в залог за еще одну ночь на постоялом дворе, – моряки не в настроении ждать. Поэтому они вынуждены немедленно вскарабкаться на борт поджидающей их рыбацкой лодки. Небольшое судно совсем не похоже на военные корабли Плиния. От него воняет рыбой, и оно тревожно раскачивается, когда в него втискиваются все пассажиры.

Моряки смотрят, насколько низко сидит в воде лодка, прежде чем прекратить посадку. Они отплывают от гавани под разочарованными взглядами оставшихся беглецов. Амара видит, как храм Сирен в Сурренте поднимается над городом тем выше, чем дальше они оказываются от берега.

– Мы едем домой, – взволнованно взвизгивает Руфина. – Мы едем к Юлии!

– Как там, в Помпеях? – спрашивает Амара одного из гребцов-рыбаков.

– Я не был в городе, – отвечает он.

– Но ты, наверное, видел его с берега? До меня дошли слухи, что он был разрушен. Ты что-нибудь заметил?

Мужчина ничего не отвечает, и Амаре становится тревожно. Она смотрит на побережье, мимо которого они проплывают мучительно медленно, и удивляется, что они с Филосом вообще дошли так далеко. Поначалу в серости пейзажа проглядывают признаки жизни. Она различает деревья, пережившие пеплопад и вновь зазеленевшие через несколько дней, и виллы на вершинах скал, которые всё еще стоят. Но чем дальше они едут, тем хуже картина вокруг. Сугробы пепла становятся всё плотнее, груды камней погребают под собой деревья и дома, оставляя на виду только самые высокие ветви и верхние этажи. Постепенно приближается и Везувий – чудовищная громада, все еще дымящая своей изуродованной вершиной.

Желая отвлечься от бесконечной череды тревожных мыслей, Амара обращает внимание на беженца, который громко разговаривает с Филосом. Этого человека зовут Модестус. Он владеет пекарней в городе, и, кажется, почти все остальные пассажиры лодки принадлежат к его семье: свекры, жена, сын-подросток и четверо рабов. Модестус – крупный мужчина с красными прожилками на носу от чрезмерной любви к вину. Одежда на нем, как и на них самих, грязная, но некогда бывшая дорого́й. Амаре он кажется довольно приятным, хоть и слишком любит свой голос.

– Когда вы решили бежать? – спрашивает Модестус. – Мы ушли рано. Я был вынужден оставить половину хлеба в печи! Не думаю, что еще один пожар в городе что-то изменил бы. Почти все рабы бросились бежать, как только взорвалась гора. Полагаю, они пошли на север, поскольку там были ближайшие ворота. Нам же нужно было попасть на южный конец города, чтобы забрать моих родителей. Кто знает, удастся ли нам когда-нибудь вернуть всех потерянных рабов; снова будет как со Спартаком, когда маленькие поганцы разбили лагеря в сельской местности. Из какого ты семейства, говоришь?

– Из семьи Юлии Феликс, – отвечает Филос.

Они крайне осторожно рассказывают о себе. У Амары нет желания слишком много врать, но в то же время ей не хочется, чтобы ее считали незамужней женщиной, путешествующей всего лишь с ребенком и рабом. Она говорит себе, что до тех пор, пока они не найдут достойную защиту, будет безопаснее позволить людям думать, что она замужем.

– Венерины термы! – восклицает Модестус. – Очень шикарно. Ты вольноотпущенный?

Филос кивает, со временем ложь дается ему все