Храм Фортуны - Элоди Харпер

бесед оказываются короткими: опыт Филоса в делах Руфуса позволяет ему быстро выявлять пустые разговоры. В конце концов его упорство вознаграждается, и они находят человека, достаточно честного, чтобы купить кольцо Амары за сумму, близкую к той, что оно стоит. Обмен приносит такое облегчение, что, едва они покидают лавку, она заливается слезами на улице. Филос берет Руфину из рук Амары и прижимает их обеих к себе, защищая Амару от нетерпеливых и равнодушных прохожих на тротуаре.

Эта ночь – четвертая по счету в Сурренте. Когда темнеет, они сидят вдвоем в неоправданно дорогой комнате, спрятавшись за ставнями от холодного ветра с моря. Ночное небо наконец-то очистилось от пепла настолько, что можно разглядеть звезды, но Амаре кажется, что их свет уже не дарит надежды. Руфина сопит, развалившись на краю кровати как морская звезда, а они с Филосом снова пересчитывают вещи, принесенные из Помпеев, и укладывают их обратно в сумки. Она скучает по тому времени, когда ей не нужно было беспокоиться о деньгах. Холодная комната заставляет ее с тоской вспоминать роскошный дом Деметрия: ванну, где она могла бы смыть с себя грязь их скитаний; слуг, которые приносили бы ей еду; покой собственной комнаты со знакомыми изображениями Афины. Но тоска по дому не распространяется на самого Деметрия. Это не потому, что ей нет дела до своего патрона, просто Амара знает, что Филос ей гораздо дороже. Она бросает взгляд на него, стоящего у окна. Он приоткрыл ставню, чтобы посмотреть наружу, и лицо у него настороженное и застывшее. Ночной воздух, который он впускает, приносит холод, но в то же время он разбавляет запахи жарящегося голубя и кориандра, которые поднимаются из кухни внизу. Амара гадает, о чем думает Филос, глядя на ночное небо. Вид его, погруженного в размышления, дарит ей спокойствие. Она воскрешает его уверенность, когда они бежали из Помпеев, его силу воли, напоминающую ей о Британнике. Если бы не Филос, Амара просто не выжила бы. Он не говорил ей о любви с того отчаянного момента, когда они бежали в Стабии. Теперь она не знает, действительно ли он хотел это сказать или произнес эти слова под влиянием нависшей над ними смерти.

Амара подходит к окну. Филос улыбается ей, подвигаясь так, чтобы она тоже могла смотреть на улицу.

– Видишь луну? – тихо говорит он. – Сегодня она гораздо четче. Почти как раньше.

– Артемида-Диана, – бормочет Амара, вспомнив подношение, которое Британника оставила лунной богине в святилище под Помпеями.

В ее сердце снова просыпается печаль. Она смотрит на темную улицу, не видя ничего перед собой. Вместо этого она ощущает тепло тела Филоса, такое близкое и все же недоступное. Одиночество – это пропасть, такая глубокая и широкая, что ей страшно пошевелиться, чтобы не рухнуть в нее, хотя так хочется перекинуть через нее мост. Потеря Британники, Плиния и, возможно, всех ее самых дорогих друзей – это боль, которую Амара вряд ли сможет вынести в одиночку. Перед глазами все расплывается, оранжевые здания и черное небо сливаются воедино. Она чувствует, как Филос обнимает ее. Он держит ее легко, не прижимая слишком близко, чтобы она могла отодвинуться, если пожелает.

Амара не сомневается в своем выборе. Она поворачивается и целует его, прижимаясь к нему всем телом. Жажда, которую вызывает в ней Филос, порождена не только любовью и желанием, но и непреодолимой потребностью чувствовать себя живой, ощущать близость с другим человеком. Филос отвечает ей с той же страстью, целуя ее так, словно тоже изголодался и едва ли сможет отпустить ее, даже для того, чтобы они оба смогли раздеться. Ни один из них не произносит ни слова, возможно боясь, что разговор заставит их признать, на какой риск они идут. Вместо этого они, спотыкаясь, перебираются на кушетку, где до этого спал Филос, оставив дочь на кровати, и занимаются любовью с тихим, неистовым отчаянием. После этого они лежат в объятиях друг друга. Амара прижимается лицом к груди Филоса, ощущая его дыхание и тепло его кожи на своей.

– Я так скучала по тебе, – шепчет она, и эти слова становятся первыми.

Филос крепче прижимает ее к себе:

– Я тоже по тебе скучал.

– Я не могу снова оставить тебя. Не могу.

Филос целует ее в лоб:

– Не думай обо всем этом сейчас, любовь моя. На сегодня достаточно просто выжить. Не будем заглядывать дальше, чем нужно.

В прошлом фатализм Филоса не приносил Амаре утешения. Она всегда чувствовала потребность в большем, желала управлять будущим, заставить Фортуну исполнить ее волю. Но сейчас, когда они застыли в этой неопределенности, она вздыхает и старается сделать так, как он просит. Филос гладит ее по плечам – как, вспоминается ей, он делал всякий раз, когда она чего-то боялась в доме с золотой дверью. Они лежат так еще какое-то время, пока она снова не начинает его целовать – и желание не захватывает их обоих. На этот раз они занимаются любовью медленнее и с большей нежностью, но и горе тоже кажется ближе.

Только мысль о том, что Руфина может проснуться и обнаружить их в объятиях друг друга, заставляет их пошевелиться. Амара с трудом отстраняется, желая уснуть в объятиях любимого. Накинув рубашку, она ложится в постель вместе с Руфиной, оставляя Филоса на менее удобной кушетке. В комнате темно, поскольку они не хотят тратить деньги на то, чтобы жечь масляную лампу. Она смотрит в черный потолок и думает о том, как же прожить остаток жизни без Филоса, ведь даже одна ночь кажется ей слишком длинной.

На следующее утро Амару будит Руфина, которая бьет ее коленом в живот, переваливаясь через мать, как через препятствие на пути к кушетке, где спит Филос.

– Расскажи мне сказку! – требовательно заявляет Руфина прямо в лицо отцу, отчего тот рывком просыпается.

Филос вздыхает и поднимает Руфину на кушетку.

– И тебе доброе утро, – говорит он со смехом в голосе, – даже если у тебя нет манер.

Пока Филос терпеливо потчует их властную малышку очередной басней, Амара выскальзывает из постели и умывается в стоящем на столе тазу. Ее руки дрожат, когда она плещет холодной водой на кожу. По бледному свету, просачивающемуся сквозь ставни, она догадывается, что уже давно рассвело.

Ее одежда беспорядочно разбросана по полу, и она быстро собирает ее с горящими щеками. Теперь ей еще труднее разобраться в болезненных эмоциях, спутавшихся в тугой клубок в груди, хотя одну нить видно очень четко: чувство вины. Оно терзает сердце Амары, и она не знает способа, чтобы ослабить его хватку.