Храм Фортуны - Элоди Харпер

– Мой отец был вольноотпущенным, так что тебе здесь рады. Я не сноб.

Тут женщина рядом с ним, вероятно его жена, фыркает.

– Не нужно, Петрония. Я знаю, что амбициозен. Но это совсем другое. – Он колеблется, за напускной бравадой проглядывает страх. – Надеюсь, хоть что-то в пекарне уцелело, хотя я понимаю, что потребуется знатный ремонт. Нам, несомненно, придется все отстраивать заново. Но мы сделали это после землетрясения, десять лет назад или около того. И мы всё еще здесь! У нас есть семья в Остии, если случится худшее. Но я бы не хотел идти побираться.

– Мы ненадолго остановились в Стабиях, когда бежали в Суррент, – рассказывает Филос. – Когда мы уезжали, все вокруг было усыпано пеплом.

Модестус вздрагивает:

– Дорога была ужасной, да? Эта тьма. Не думаю, что я когда-нибудь ее забуду.

Его натужная веселость снова сползает, и Амара понимает, почему он так много говорит. Таким способом он держит страх в узде. Модестус замечает, что Руфина наблюдает за ним, скромно сидя на коленях у Амары.

– Какая милая куколка, – добродушно говорит он.

– Это Юлия, – отвечает Руфина. – Ее назвали в честь моей тетушки. Мы сейчас едем к ней домой.

Взрослые обмениваются взглядами.

– Юлия Феликс не поехала с вами? – на этот раз мать Модестуса обращается к Амаре.

– Она хотела переждать дома, пока не пройдет буря, – говорит Амара. – Но мы надеемся, что она передумала.

Никто не отвечает, каждый молча обдумывает альтернативу. Время тянется слишком долго, чтобы даже Модестусу хватило желания поддерживать беседу. Вместо этого все пытаются поднять друг другу настроение песнями, но когда они проплывают мимо Стабий, то их голоса стихают. Даже с моря видно, что город лежит в руинах. Улицы затопили оползни серого пепла и камней, сквозь которые проглядывают лишь верхние этажи и башенки храмов, гавань практически уничтожена, а новая линия берега выступает далеко в бухту. Амара гадает, погребен ли Плиний под пеплом, или его друзья вернулись за его телом. От этой мысли в горле встает ком. Петрония, жена Модестуса, начинает плакать.

Модестус обнимает ее и обращается к одному из рыбаков, указывая на разрушенный город:

– В Помпеях всё так же?

– В основном, – отвечает тот, хотя Амаре слышится неуверенность в его голосе. – Но там стоит армия, которая пытается вернуть людям их семьи и имущество. О вас позаботятся.

– Армия расположилась в городе? – спрашивает Амара. – Или стоит лагерем снаружи?

Мужчина лишь пожимает плечами и отводит взгляд, давая понять, что не намерен больше отвечать на вопросы.

На последнем отрезке пути погода меняется. Это трудно назвать штормом, но волны неспокойно плещутся, а темнеющее небо вселяет страх, напоминая об ужасах, которые они недавно пережили. Руфину рвет, и ее крохотное тельце вздрагивает в крепких объятиях Филоса, и все они насквозь промокли под моросящим дождем. Из-за серой пелены дождя трудно разглядеть землю, и Амара не сразу понимает, что они подплывают к Помпеям. Она ищет в гавани знакомую колонну Венеры, но не находит ее. Должно быть, статую богини повалили подземные толчки, и теперь она скрыта волнами.

Земля приближается, и Амара понимает, что серая пелена – это не только дождь, но и дым. Ужас все сильнее сжимает ее сердце. Все больше людей в лодке начинают плакать, так как реальность неотвратимо надвигается на них. Амара тоже заплакала бы, но боль в груди так сильна, что душит ее. Перед ними возвышаются громадные сугробы дымящегося пепла и камня, которые с приближением становятся всё выше. На этих уродливых, неправильной формы холмах, уходящих вдаль, насколько хватает глаз, пылают очаги пламени. Она щурится, пытаясь разглядеть знакомые очертания, какой-то не до конца засыпанный ориентир, хоть что-нибудь, что она могла бы узнать. Но серость здесь не пронизана красным цветом терракотовых плиток, верхних этажей не видно вовсе. Помпеи – это не руины, как Стабии; они просто стерты с лица земли.

ГЛАВА 22

[Император Тит] выбрал по жребию уполномоченных из числа бывших консулов для оказания помощи Кампании; а имущество тех, кто погиб от Везувия и у кого не осталось живых наследников, он обратил на восстановление погребенных городов.

Светоний. О жизни двенадцати цезарей

Гавань не уцелела, и пришвартоваться негде, поэтому рыбаки находят кусок берега поровнее и причаливают к нему, скребя килем лодки по каменистому дну. Беженцы сидят, сбившись в кучу, и потрясенно молчат. Еще несколько лодок уже стоят на якоре в том же месте. Амара узнаёт суда из флота Плиния, возвышающиеся над ними. Присмотревшись, она различает некоторых членов команды на палубе. Ее снова настигают мысли об адмирале, и воспоминания о его смерти вызывают у нее не только боль, но и чувство безнадежности.

Одного из ее самых могущественных защитников не стало.

– Вот и всё, – говорит рыбак.

Пассажиры смотрят на него круглыми от страха глазами, и ни один не проявляет желания уйти. Рыбак нетерпеливо указывает на что-то вроде палаточного лагеря вдалеке от берега:

– Вон там помощь. Туда вам нужно идти.

Его тон не располагает к возражениям, хотя Модестус и пытается. Он спорит с человеком, злясь, что тот не предупредил их о том, во что превратился город, и требует отвезти их обратно или вернуть деньги, но рыбак отказывается забирать кого-либо в Суррент. Маленькой группке выживших приходится собрать свои вещи и высадиться на мокрый песок, перемешанный с черной пемзой, под которой похоронен их город. Руфина не хочет выбираться из лодки. Она рыдает и вопит, колотит Филоса по спине, требуя отвезти ее домой.

– Это не дом! – кричит она. – Нет!

Амара и Филос пытаются утешить ее, а рыбаки уже отталкивают свое судно от берега, начиная долгий путь обратно в Суррент.

– Где же они? – причитает Руфина. – Где Помпеи?

– Они исчезли, любовь моя, – говорит Амара, и голос ее срывается. – Мне так жаль.

– Они не могут исчезнуть. Не могут. – Руфина срывается на вой, в котором нет ничего детского; страдание, звенящее в нем, слышать невыносимо. Филос обнимает ее, прижав к себе маленькую головку, и Амара видит, что его лицо тоже мокро от слез.

– Может, все не так плохо, как кажется, – говорит Модестус нарочито бодро, хотя голос его охрип от эмоций. – Солдаты Рима здесь, и флот. Полагаю, они знают, что делают.

Он подталкивает своих родителей вперед, и выжившие вместе отправляются в путь через дюны. Несколько рабов плачут, а сын-подросток Модестуса испуганно смотрит вокруг, глотая слезы.

– Может, часть города уцелела. – В голосе Модестуса еще меньше уверенности, чем раньше. – Может, получится туда попасть. Может, все совсем не так плохо. Нельзя знать наверняка.

– Хватит! – восклицает Петрония вне себя от горя. – Хватит обращаться с нами как с