Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

2

В конце лета большой русско-литовский отряд двигался в северо-восточном направлении от Бреста. Его возглавлял великий князь Витовт, был с ним Иван Ольгимундович Гольшанский, который должен был затем со своими людьми проследовать до Новгорода для переговоров. Отряд сопровождал княжича Василия в родные края, которые он так давно не видел. Ему казалось, что было это в другой жизни – его счастливое детство в Москве, победа отца на поле Куликовом, великая гордость за народ русский, сумевший перебить хребет змею поганому, только вот змеев поганых оказалось чересчур много; затем страшный набег проклятого Тохтамыша, поездка в Орду – и плен, страшный плен, когда отец оставил его, мальчишку, в заложниках на авось да на ближних людей, и на Божью милость. Не думал он, Василий, что выживет в ордынских тисках, так сильно было горе. Если бы не Добрыня, не Митька – высох бы он от тоски и сдох, как щенок, или бы и впрямь превратился в татарчонка – в маленького дикого ордынца, в степного волчонка, а потом и в степного волка. И забыл бы о родной земле – о Руси. Ведь именно этого и добивался ненавистный и беспринципный головорез, кровопийца, убийца тысяч русских людей, спятивший от гордости и безнаказанности – хан Тохтамыш. И что касается пленного княжича, стало получаться у ордынского правителя – приручил он его и степью бескрайней, и военной наукой, и охотами; и любовь Насимы, что тут говорить, отвлекала его, Василия, от воспоминаний о доме. Даже сам дом перестал быть таким уж близким и важным. Не улети Тохтамыш драться с эмиром Тимуром, не сбежал бы он из Сарая, остался бы в ордынском капкане под присмотром хана. Обрастал бы потихоньку волчьей шкурой. Любовь Насимы отвлекла и спасла его. А внезапная смерть ее и безутешное горе, напрочь разбившее сердце, напомнили, что он, Василий, был только пленником в чужом доме, зверушкой в ордынской клетке. И гостеприимный молдавский край Петра Мушаты, православного господаря, его неприступный замок в горах, бесконечные охоты в лесных дебрях, ночевки в деревнях, тоже кстати оказались. Подлечили молодую, но уже измученную душу.

Долетали о Тохтамыше слухи – бился поганый ордынский царь с несокрушимым азиатским правителем Тимурленгом, Железным Хромцом, как прозвали его враги, не на жизнь, а на смерть бился – на радость всему христианскому миру. Нет ничего отраднее, когда два зверя дерут, обливаясь кровью, друг друга, когда кости трещат и шерсть летит по закоулочкам, и не могут остановиться. Один издохнет, другой ослабнет, и всем остальным, кто терпели от них, страшных зверей, невзгоды, продых наконец-то будет.

А еще его спасла Софьюшка, родная душа. «Ради нее ты претерпел все лишения, – пророчествующим голосом сказал митрополит Киприан вскоре после обручения, – Господь тебя испытывал – будешь ли ты достоин такого ангела, как Софья Витовтовна. А ведь она и впрямь ангел, посланный тебе с неба. И ты достойным оказался. Ты – ее, она – тебя. Счастье великое в том, что две земли, Московия и Литва через вас объединиться смогут и противостоять и проклятым католикам, и неразумным язычникам».

Но Софью провожать суженого не пустили, как она ни заливалась слезами. Витовт справедливо решил: слишком велика ее цена! Разговор отца и дочери состоялся при Василии.

– И так северными дорогами поедем, – строго сказал он дочери. – Татар, может, и не встретим, но своих литовцев, посланников Ягайло, да с поляками, очень может быть. А Ягайло, как ты помнишь, ни за кого тебе отдавать не хотел. И тем более, за русского княжича, отца которого он так подло обманул перед всем миром. Или немцев и ливонцев встретим проклятых, с которыми я совсем в разладе. Ясно тебе, плакса? И я себе не прощу, если ты в плен кому попадешь и будут тобой торговать, как брюквой на рынке.

– Я не брюква, – рыдала Софья.

– Вот и я о том же, что ты не брюква, а ты – принцесса, поэтому и сиди в замке под присмотром моих рыцарей; жди великого счастья, ведь судьба твоя уже решена, и по твоему сердцу, что не всегда бывает. Наберись терпения, дочка.

И тут уже заступился за будущего тестя Василий:

– Послушай отца, милая. Моему сердце спокойнее будет во сто крат, если ты дома останешься. Прошу тебя, Софьюшка, пусть так оно и будет.

Голос вразумления будущего мужа внезапно успокоили девичью душу, уже несвободную, уже отданную любимому человеку. Будто они – уже семья, и решали важные вопросы. Но так оно и было.

А потом они остались одни. Так решил Витовт. Еще сказал прислуге: «Пусть дева поплачет вволю на груди у юноши, пусть юноша погорюет всем сердцем, держа ее руки в своих. Пусть помилуются, наконец, ничего в том страшного нет, а напротив – польза одна обоим государствам». Уразумев княжескую волю, в эти последние дни придворные не волновали молодых и не досаждали им, на пятки не наступали, даже не приглядывали за молодыми – Василий и Софья теперь уже почти что принадлежали друг другу. И целоваться могли сколько хотели, выгнав прислугу, и обниматься тоже.

– Когда теперь увидимся, Василек, – положив суженому голову на плечо, в последний день перед его отъездом спросила Софья.

Они сидели в ее покоях, горевали о предстоящей разлуке и мечтали о будущем. Даже лютня замолчала – осталась в сторонке. Не игралось и не пелось юной Софье Витовтовне.

– Как Бог даст, так и увидимся. Как только приеду, как осмотрюсь, с батюшкой и матушкой поговорю, сразу гонцов к тебе пошлю. За тобой пошлю. А потом тебя с колоколами встречать буду.

– Правда? – сквозь слезы улыбнулась она.

– Еще как правда. По всей Московии звонить колокола будут, когда ты, голубка, на мои земли хозяйкой будущей въедешь. Все у нас будет, милая, ни о чем не беспокойся, только о лучшем думай.

Мечтали они об одном – о скорейшем венчании и, разумеется, о той вожделенной плотской любви, которая манит и ждет всех юных и дарит им счастье, заповеданное Богом.

Так и расстались они – в любви, согласии, тревогах и светлых надеждах на будущее.

Позади остались Вильно и Полоцк, затем Витебск, Торопец и Ржев. Витовт, попрощавшись с будущим зятем, к тому времени уже давно оставил их. И оставил Иван Гольшанский, со своими людьми устремившись на север, в Новгород. Смоленск, недавно покоренный литовцами, русско-литовский отряд, заметно сократившийся, обошел стороной – там свирепствовала чума.

В первых днях осени 1397 года