Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

оказывался рядом с ним, то он, Василий, не блаженствовал более, но дерзко и зло спрашивал: «Зачем ты отдал меня татарам проклятым? Старшего сына – наследника своего? Зачем отдал нехристям, чтобы я каждую минуту в страхе жил, ждал смерти?!» – «Так надо было, – поначалу терпеливо отвечал Дмитрий Иванович. – Ты своим пленом всю Московскую землю спас, родину свою». Но для юноши этого ответа было недостаточно. Предательство оставалось предательством. Словно стена выросла между ним и отцом. «Лучше бы сразу убил!» – говорил он во сне отцу. А где-то рядом горько плакала его мать – Евдокия Дмитриевна. Прошел год, другой, но сыновний вопрос к отцу был все тот же. И со временем отец все чаще молчал, словно сам знал: не хватит его слов, чтобы утешить сына, и не хватит разумения – объяснить. Но размывалось горе разными событиями, а потом даже счастьем было почти что вымыто, когда появилась любовь. И перестал Василий Дмитриевич возвращаться во снах в родной стольный град, будто и не было его вовсе. Пролетал мимо на коне – бывало. Но не въезжал в него. Слышал только отголоски колоколов церквей московских. А может, это уже звонили в его памяти другие колокола – ордынских православных церквей? Ведь слышал он их из дворца каждый божий день. А когда, после бегства и пролитой крови, и Орда осталась позади, и стал он бродягой, странником, перекати-поле, совсем уже новые надежды забрезжили на горизонте. Мечта о прекрасной деве, полу-литовке, полу-русской, всполошенной птицей забилась в его сердце.

А потом и сама дева явилась – той чудо-птицей. Воистину, краше и не придумаешь. И уже только о ней были все мысли юного княжича. О долгожданной земной любви, способной исцелить все раны сердечные до единой.

И вот теперь все те же ворота. Кованые, чугунные. Открытые для него отцовскими богатырями настежь. Василий запрокинул голову – они проезжали через сторожевую башню, под каменными сводами, где и отзвук копыт звучал иначе, очень знакомо. Он даже пару трещин вспомнил, которые знал с детства…

– На отца не серчай, – словно читая мысли юного товарища, предупредил его Добрыня. – Живым и здоровым добрался, слава Богу, и женихом к тому же. С Божьей помощью все выполнил, что отец велел. Он у тебя великий муж русский, таких на один век несколько и рождается: митрополит всея Руси Алексий, царствие ему небесное; отец духовный наш, инок Сергий Радонежский, дай Бог ему здоровья; и твой отец, первый победитель поганых среди русских князей. Оба вы молодцы: он все продумал, ты все сделал, ничего не упустил. Не серчай на отца, – тяжело и назидательно вздохнул матерый богатырь. – Мудрее станешь.

– Постараюсь, – откликнулся княжич. – Видит Бог, изо всех сил постараюсь.

Но сердце-то колотилось – и колотилось бешено.

Проехали через половину кремля; чуя, а то и слыша, кто пожаловал, народ таращился и кланялся, затем Василий подъезжал и к палатам княжеским. Огромный, раздавшийся пристроями, высокий деревянный терем, устремленный расписными крышами башен и башенок, ввысь. Увидев издали отряд и знакомые лица воинов, вскрикнув десятью голосами: «Добрыня, что ли?!», а потом и выглядев незнакомого молодого светлокудрого воина с лицом встревоженным и растерянным, прислуга опрометью бросилась со двора и широкого крыльца в терем и понеслась по коридорам и светелкам с криками: «Княжич Василий приехал! Матушка Евдокия! Слава Господу, живой вернулся! А какой красавец-то!..»

И вот уже бежала по коридорам и расписным анфиладам Евдокия Дмитриевна, подобрав подол долгополого платья, навстречу любимому сыну, о котором столько слез пролила. Было ей в ту пору всего тридцать четыре года – красивая, жизнелюбивая, сильная женщина, как и вся ее северная суздальская княжья порода, умеющая выживать. Евдокия Дмитриевна исправно рожала своему дорогому мужу-воину княжат и княжон и к своим немногим еще летам была уже матерью восьмерых детей, первый из которых, Данила, умер в младенчестве. А другие, слава Богу, так и бесились вокруг нее. «Бежим! Бежим! – крикнула она младшеньким – Андрею, Насте, Ивану, кого успел зацепить глаз. – Ваш братец вернулся!» Ей следом весело заголосили мамки и няньки: «Василек приехал! Свет наш ясный!» И всей гурьбой покатились они по терему и выкатились во двор.

Спрыгнув с коня, тут уже стоял совсем растерянный Василий. Который и не знал, как ему быть. И первым, кого увидел он в этой толпе, конечно, была мать, о которой он тосковал безутешно. Ведь ничто не могло заменить ни тепла ее рук, ни голоса, ни ее сердца.

И знал Василий Дмитриевич, взрослея, что и она убивается по нему, старшему своему сыну. И как переживает эту разлуку – одному Богу ведомо.

А Евдокия Дмитриевна превратилась в соляной столб.

Младшие-то плохо его помнили, а кто и совсем не помнил. Но для матери в ее глазах он остался одиннадцатилетним юнцом, которого она отдала к злодеям косоглазым, и княгиня совсем не была готова увидеть перед собой взрослого юношу, уже мужчину, стройного светлоокого витязя, свою кровь, свою породу.

– Васенька, ты, что ли? – приложив руки к груди, горячо спросила великая княгиня. – Сынок?!

Половина баб во дворе всплеснула руками и заголосила, а потом и вторая половина, что поглупее были: все признали княжича!

– Я, матушка, – с комом в горле, едва пролепетал ее сын.

Он бросился к ней, она к нему. Схватила его что было силы, прижала к себе. Потом, заплаканная, но счастливая, долго покрывала солеными поцелуями его лицо. Он и сам плакал, но по-мужски – не выдавая при всех своих чувств. Просто текли неудержимые слезы по щекам, рвало грудь, дыхание сбивалось, и все.

– Прости меня, прости, – шептала она ему на ухо.

– За что, матушка? – тем же шепотом откликнулся он.

– Иногда ведь думала, что не увижу тебя более. Никогда не увижу…

– Да я и сам так думал, матушка.

– Бог, Он с нами – поэтому все иначе вышло. Как надо вышло. Да какой же ты стал?! – она отстранилась от него, оглядела сына. – Красавец писаный, глаз не отвести. И знала я, что годы прошли, что женихом ты стал, добрым молодцем, а представить тебя таким никак не могла. Теперь привыкать буду…

– И я буду привыкать, матушка, – счастливо кивнул он. – Долго, видать, буду.

– Ну, что вы? – оглянувшись, окликнула она своих детей, единокровных братьев и сестер Василия, – идите же к братцу своему, в ноги ему поклонитесь и обнимите его.

И все это говорилось под всхлипы и радостные завывания прислуги, разного рода людей княжеских, кто помнил Василия с детства и тоже поджидал очереди поклониться наследнику московского престола, ручку поцеловать,