Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

ныне – сыну хозяина, в будущем – хозяину своему. Василия облепили мал мала меньше его братья и сестры, которых еще предстояло заучить по именам. Затем на крыльце появилась краса-княжна Мария, которая была всего на год моложе Василия. Его любимая сестренка. Легкая характером, смешливая. Улыбаясь, держась за перила, спустилась, подошла, нежно обняла брата.

– Ну, ты и красавец стал, – тихонько сказала она на ухо брату.

– И от тебя глаз не отвести, – ответил Василий. – Жениха тебе уже приглядели?

– Все глаза проглядели они. Ищут. Днем по углам, по ночам с факелами. Костры по округе жгут – ищут. А я свою судьбу жду. Стало быть, твою невесту Софьей зовут? Литовку твою? Как нашу старшенькую? Тут о твоей невесте только и говорят. Мол, когда он ее привезет?

– Да уж привезу, не думай. А наша Софья, стало быть, в Рязани?

– Ага, чай с пряниками рязанскими пьет. Я ей завидую – и муж оказался и молод и пригож, и по любви сошлись, и рядом с домом поселилась. Да, матушка?

– Именно так, Машенька, – улыбнулась норовистой дочке Евдокия Дмитриевна. – Именно так.

– За три моря ехать не пришлось, – добавила Мария. – И мне бы так.

– Найдешь свою судьбу, Машенька, будет еще время, – заверил ее Василий.

Затем облепили его мамки и няньки, завыли с пущей силой, но зычно и радостно. Василию пришлось морщиться, но остановить их он был не в силах – от счастья выли, ревели, голосили. Так радостно галки кричат в жаркий день над полем с подсолнухами. С другой стороны, чего осуждать? С ревом людей встречали и с ревом провожали, веками повелось, а стало быть, именно так надо.

– Ну все, все, – сказала великая княгиня, отгоняя от старшего сына мамок и нянек, для каждой из которых у него нашлось свое доброе слово. – Не для того он домой вернулся, чтобы вы замяли его до смерти. И других моих детей затопчите. Расходитесь, говорю! – строго прикрикнула она.

– А батюшка здоров? – освободившись от счастливых прилипал, наконец спросил Василий.

– Уже сказали?

– Сказали…

– Недужится ему последнее время, – вздохнула Евдокия Дмитриевна. – После московского пожарища, ада, в который мы угодили, да ты все сам видел, и плена твоего совсем изменился он. А тут еще Новгород с гордыней своей, ушкуйники проклятущие. Все одно к одному. – Евдокия взяла сына за руку: – Идем уже к нему, чего ждать?

– Да вот он сам, – глядя через плечо матери, с трепетом сказал Василий. – Батюшка мой родной… Точно, изменился, да еще как…

Они смотрели друг на друга – отец и сын: великий князь – в просторной подпоясанной кушаком рубахе, с крыльца, и юный княжич – с дворового пятачка, оставленного для него свободным родными и приближенными.

Светлой новостью стала для Донского весть, что сын его благополучно утек из Орды и прячется в Молдавии у господаря Петра Мушаты. Все, как они и придумали с Афанасием Даниловичем Кречетом. И вот, старший сын Василий вернулся домой. После пяти лет скитаний. И смотрел на него, отца своего, и с любовью, и с болью, и с обидой, которую хоть и желал скрыть, но до конца не мог.

Дмитрий Иванович сошел с крыльца. Все расступились, понимая важность и торжественность момента, судьбоносность его. Отступила даже Евдокия Дмитриевна, перехватив двух малых княжичей обеими руками. А кроху княжну перехватила и отошла, уступая батюшке место, красавица Мария. Даже с матерью переглянулась, и та кивнула ей, мол: свершилось! Сколько же он, великий князь, ждал этой встречи!

Дмитрий Ивановичи сильно пополнел за эти годы, отяжелел буквально, лицо его чересчур румянилось, но было это не от торжественности момента и не от избытка здоровья. Василий сразу разглядел незнакомую ему хворь, о которой уже сетовали многие.

Стоял княжич как вкопанный, смотрел на отца и не двигался с места. Великий князь сам подошел к нему, распростер объятия, а слезы уже катились по его зардевшемуся лицу. А потом прихватил сына в медвежьи объятия, да так сдавил, что у того косточки захрустели.

– Батюшка, батюшка! – засмеялся счастливый Василий, тоже плача. – Поломаешь ведь, медведь!

– Господи, сколько я ждал этого дня и часа, – тихо, на ухо сыну проговорил Дмитрий Донской. – Каждый день за тебя Бога молил. И услышал меня Господь – вернул тебя! Из самого ада вытащил. Вернул сына моего дорогого…

Часть третья. Великий князь Московский

* * *

Летописец сидел в монастырском дворе, на лавке. Был он свидетелем тех дней былинных, которые давно минули, и почти все, кто жив был тогда, ушли в иной мир. А вот он, чернец седобородый, все еще смотрел по утрам на солнышко и скрипел пером в монастырской библиотеке. Сейчас он отдыхал в тени, глядел на стрижей, что кружили над садом Сергиевой Лавры, слушал божьих птах, таившихся в раскидистых березах и кленах.

Старик закрыл глаза и увидел в тумане прошлого другой ясный летний день. Тоже вечерело, ехали они по коломенской дороге великого московского княжества – сопровождали Дмитрия Ивановича и его сына. Оленья стая метнулась за кустарником справа – надо бы сказать великому князю, тот сам просил.

Монах-летописец улыбнулся, вспомнил голос бородатого наставника-богатыря и старшего товарища:

«Ты погоди, не лезь к ним с оленями, – прихватил бородач его за рукав кафтана, – разговор у них: отец сына учит уму разуму, и правильно учит: каждое слово Дмитрия Ивановича – оно на вес золота для Василия нашего… Будут еще олени, и медведи будут, и единороги…»

Только обрывки фраз долетали до них. Это потом Василий Дмитриевич все ему расскажет, как лучшему другу, о чем говорил многомудрый отец княжичу, чему учил, в чем наставлял.

«Три главных задачи есть и будут у любого князя Московского, – говорил Дмитрий Донской сыну. – Запомни их – это очень важно».

«Запомню, отец», – кивнул тот.

«Первое. Облегчи цепи, возложенные на Русь проклятыми ханами, а лучше – порви их, если Орда переменится, ослабнет, как уже бывало. Как есть сейчас, когда Тохтамыш завяз в битвах с Аксак Тимуром в далекой Азии, и дел ему до нас никаких нет. Думает только об одном, как бы самому голову не сложить в песках адских. Второе. Сдерживай Литву в ее пределах – литовские аппетиты по нашу русскую душу всем известны. И тут уже, говорю тебе, поскорее женись на своей Софье, коли полюбил ты ее, а она тебя, и вы жить друг без друга не можете; ее отец, этот Витовт, хоть и чистый зверь, но в качестве тестя может